Нимфолепсия

От переводчика:

В марте 1922 года Фолкнер публикует рассказ
"Холм" -- в студенческой газете "The Mississippian" --
университета Миссисипи, в американском городе Оксфорд. Двумя с
половиной годами раньше, в той же газете, было опубликовано
стихотворение под названием "L'Apres-Midi d'un Faune" ("Утро
Природы"). Рассказ "Нимфолепсия", написанный в 1925 году и
представляющий из себя изумительный фрагмент звукописи, является
симбиозом этих двух вышеупомянутых произведений, своеобразной
поэтической "прививкой", сделанной прозе. В этой связи интересно
будет вспомнить, что сборник юношеских стихов Фолкнера, вышедший
в 1924 году, назывался "Мраморный фавн" (сравните: французское
"faune" -- имеет два значения -- фавн и фауна).
Рассказ "Нимфолепсия", перевод которого
предлагается ниже, был опубликован в журнале того же
университета уже после смерти писателя.

...Он шел, а впереди, извиваясь словно змея, ползла его собственная
тень, пока холм, наконец, не накрыл своей темнотой обоих. Его тяжелые
башмаки были серыми от дорожной пыли, серой от пыли была его роба. Пыль --
то было благословение, снизошедшее на него за дневные труды. Он уже не
вспоминал, как жали они пшеницу, как потом работали вилами, натирая руки о
натруженную и гладкую словно шелк рукоять, заглядывая в широкий зев амбара,
словно в пропасть, уходящую вверх. Полова, словно насекомые, не кружилась
больше перед его глазами в своем солнечном хороводе.
Дневные заботы ушли. Теперь его ждал неприхотливый комковатый ужин и
глухой сон в дощатом бараке. А завтра снова работа, пока тень его не
совершит свой очередной круг.
Он миновал холм: тот напоследок зацепил его краешком своей тени. Пред
ним была сумрачная долина -- за нею золотился в закате выпуклый холм. Внутри
долины, средь лиловых теней, покоился городок. Там его ждали еда и сон. Но,
может быть, словно живой слепок забытой мелодии, на дороге еще возникнет
девушка, вся в капельках жары, в чем-то синем и льняном: и как многие другие
молодые пары, они лягут под луной, и золотая пшеничная пыль налипнет на их
разгоряченные тела.
Вот он, городок. Над серыми досками забора нависают ветки, усеянные
яблоками, еще зелеными до оскомины. Вот амбар и сарай: словно огромные серые
улья, а в них -- пустые соты, из которых вытек весь мед золотого дня. А вон
там, чуть дальше, здание суда, торжественное, достойное пера Фукидида. Но
если подойти поближе, можно увидеть, что его почти ионические колонны
испещрены черными грязными пятнами от притушенных сигарет.
Из кузницы неподалеку гулким эхом раздавался стук молота о наковальню,
размеренный как призыв к вечерне.
Он остановился, объятый предзакатной прохладой. Жар уходил из его
натруженного тела. Он взглянул на церковь в отдалении: острый шпиль
отбрасывал тень на землю, словно знак рукотворный. Он нагнулся и снял
башмаки, высыпал из них пыль и песок. Черные подошвы его ног были грубыми и
зернистыми. Он снова одел башмаки и опять ощутил их влажное и теплое нутро.
Между тем красное горнило солнца опускалось все ниже и ниже, золотые
язычки пламени перебегали с ветки на ветку, повсюду на листьях играли
предзакатные переливы.
Он уставился на багряную кисточку закатного огня, мелькавшего меж
сосен, и подумал: господи, как живая. Заблудшее пламя, что отправилось на
поиски своей родной свечи.
Сам не зная почему, но он твердо был уверен теперь, что видит девушку
-- там, вдалеке. Какое-то мгновение с еще неосознанным любопытством он
наблюдал, как движется ее маленькая фигурка: словно пущенный кем-то
солнечный зайчик. Девушка остановилась, а потом вдруг исчезла. Ослепленный
на мгновение, он замер. Затем, жадной поступью самца, устремился вперед.
Он перемахнул через изгородь под тупые взоры чей-то припозднившейся на
пастбище скотины, и грузно побежал через пшеничное поле, в сторону леса.
Колосья хрупко расступались под его напором, с колючим шуршанием
колотились о колени: сзади оставалась легкая пышная борозда.
Чтобы достичь леса, ему пришлось перебраться еще через одну изгородь.
На холмистой опушке леса он замер: закат щедро позолотил его щетину. Пред
ним возникли охряные, бледно-лиловые стволы клена и березы: их растопыренные
ветки разбивали закатный цвет на множество оттенков. Здесь, на краю леса,
сосны были словно отлиты из железа и бронзы -- живой символ вечной гулкой
тишины: закатное золото стекало с них каплями, а редкая трава внизу словно
занималась огнем, который перебегал все дальше и дальше и наконец угасал в
глубоком мраке соснового бора. Неподалеку, раскачиваясь на ветке, чирикнула
птичка и вспорхнула прочь.
Сейчас он стоял на невысоком холме, на пороге зеленого собора деревьев,
опустошенный и дрожащий словно овца, прислушиваясь к звукам уходящего дня.
День сочился из щелей мироздания, словно из кувшина или корыта, что дали от
старости трещину. Там, за зелеными колоннами, кто-то невидимый воспевал
тихую молитву. Он медленно двинулся вперед, вот-вот готовый столкнуться со
священником, который остановит его словами назидания.
Но ничего подобного не произошло. День продолжал затихать беззвучно, и
словно движимый притяжением земли, он начал медленно спускаться вниз с
холма, вдоль широкого ряда молчаливых деревьев, погружаясь в сиреневый
сумрак. Здесь, внизу, уже более не было солнца: лишь верхушки леса были
слегка позолочены, да между черных стволов, словно за каминной решеткой,
дотлевали остатки дня. И тогда он познал страх.
Он вдруг вспомнил обрывки дня: как глотал с сотоварищами по очереди
холодную воду из кувшина, как шумно работала средь пшеницы жнейка -- словно
накидывала железный хомут на вздыбленную соловую кобылицу. Он вспомнил и про
настоящих лошадей, помогавших им в работе: лошадей, которые, наверное, целый
день мечтают об овсе насущном да об отдыхе в тени старой конюшни,
пропитанной сладким запахом аммиака. Он вспомнил о черных дроздах, что
порхали над пшеницей словно рассеянный по ветру бумажный пепел. Он вспомнил,
как перекатывались его натруженные мышцы под выгоревшей голубой рубахой, как
он переговаривался с другими батраками или просто слушал их разговор. Всегда
рядом есть кто-то твоего роду-племени. Человек есть что угодно, кроме
безмолвия. И теперь, оказавшись среди безмолвия, он испугался.
Здесь было нечто превыше вожделения женского тела. А может быть этот
животный инстинкт специально заманил его в ловушку, подальше от безопасного
места, и теперь бросил его тут одного? "Если я найду ее, я буду спасен",
вдруг подумал он, сам еще не зная, спасет ли его само соитие или простая
дружеская беседа. Но теперь вокруг себя он видел одни лишь холмы,
разделенные тут и там небольшой извилистой речкой. Под черной ольхой и ивами
текла темная вода: лишенная солнечного света, она показалась ему зловещей.
"Эта река -- словно линия жизни, словно глубокая длинная морщина на ладони
мира. Я вполне могу утонуть здесь", -- с ужасом вдруг подумалось ему. Вокруг
кружились комары, деревья замерли, горделивые как боги: тусклый туманный
воздух словно покровом прикрывал его собственное ничтожество.
Деревья: он привык низводить их до уровня бревен, но эти деревья
молчали со смыслом. Он знал, что такое дома из бревен, он кормил лесом
костры, готовил себе пищу, питая огонь лесом; он долбил деревянные лодки,
чтобы удержаться на воде, перебираясь от земли к земле. Но эти деревья...
Нет... Эти деревья смотрели на него, словно готовясь к мести. Ибо тут не
было другого огня, кроме закатного, не было другой воды, кроме той, что не
подпустит к себе ни одну лодку. Потому что над всем этим царил Бог, и
привычные понятия постепенно покидали его. Здесь был Бог -- он словно не
замечал человека, но и не впускал его, чужака, невесть зачем забредшего
сюда.
Он медленно опустился на колени, опершись руками о землю: он
почувствовал ее живое тепло и приготовился к смерти.
Но ничего не случилось, и он открыл глаза. Над ближним холмом, меж
деревьев, он увидел звезду, одинокое светило -- сейчас это было все равно
что увидеть собрата. Впрочем, светило было слишком далеко, чтобы он
устыдился. Он встал и пошел обратно по направлению к городку. И тут ему
преградила путь река. Мысль, что придется искать переправу, наполнила его
новым страхом. Он попробовал помечтать об ужине и о том, что, возможно, еще
доберется до этой девушки.
Но никак не покидало ощущение, что только что он оскорбил своим
присутствием какое-то божественное существо. И теперь словно чувствовал над
собой незримое колыханье чьих-то распростертых крыльев. Первый страх,
однако, прошел, но все равно -- он побежал изо всех своих сил. Может надо
было остановиться и проверить, он ли это по-прежнему, но он бежал и бежал.
Здесь, в глухом сумраке, он увидел старое дерево, поваленное через реку.
"Пройди, прошагай", твердил ему разум, но ноги несли его что есть мочи.
Кусок гнилой коры подался под ногами и гулко шлепнулся в темный бурчащий
поток. Он поскользнулся и, проклиная собственную неуклюжесть, будто видел
уже со стороны, как начинает падать. "Ты умрешь", говорил он себе, ощущая в
воздухе чье-то незримое присутствие: притяжение воды уже заглушило
собственные мысли. На какое-то мгновенье, одним своим полуобморочным
зрением, он увидел темные водяные недра, бревно через реку, контуры
деревьев, пульсирующих и живых, воздевших ветви кверху, словно в немом,
обращенном к Богу жесте. Его падение было как смерть, под чьей-то блеклый и
невидимый смешок. Он переживал, что умирает, и не хотел этого. Затем вода
приняла его.
Река приняла его. Но это было нечто большее, чем просто вода. Темные
недра шарили под его одеждой, откидывали со лба мокрые пряди. И вдруг под
рукой, словно змея, проскользнуло чье-то быстрое бедро: среди темных пузырей
воздуха промелькнула чья-то нога. У самого дна по спине его прошелся чей-то
острый сосок. И в этом медленном взбудораженном колыхании он увидел смерть
-- в облике девушки, бьющейся в предсмертной агонии, сверкающую
смерть-утопленницу, поджидавшую его. И тогда, отплевываясь водой, он
вынырнул на поверхность.
Взбудораженная хлябь плескалась у самого рта: остатки дневного света
словно вынырнули наружу, разбиваясь на мелкие блики. Предзакатные лучи
преломлялись о воду, покрывая ее сверкающей рябью. Ступая по этой воде,
отягощенный ею, как есть в одежде и башмаках, с мокрыми прядями, налипшими
на лицо, он наблюдал теперь, как девушка, роняя речные капли, взбирается на
берег.
Он побежал к ней, вспенивая воду. Казалось, он никогда не достигнет
берега. Водяные девы льнули к нему, липли к его телу: или это была его
мокрая одежда? Вода волновалась пред ним: на гребнях колыхались мелкие
вечерние звездочки. Наконец он достиг прибрежных ив, ощутив под рукою мокрую
и скользкую землю. Пошарив, он ухватился за корень, потом за ветку,
подтянулся и забрался на берег. Вода ручьем стекала с его одежды, мокрая
тяжесть постепенно перемещалась вниз к ногам.
В башмаках его хлюпало, влажная одежда налипала и не давала бежать.
Впереди, в безлунной темноте, он видел луч ее обнаженного тела, он видел,
как она взбирается вверх по холму. Он бежал и ругался, проклиная такой
счастливый случай, со всеми его несчастьями.
Обувь мешала бежать, и тогда, не спуская глаз с тусклого бегущего
пламени, он скинул башмаки и припустил дальше. Одежда была грузной как
свинец. Тяжело дыша, он взобрался на холм.
Над пшеничным полем всходила луна. Девушка была там, внизу: словно
маленький корабль, порхающий на серебряной глади моря.
Он бросился вслед. Пшеница с шелестом расступалась перед ним. Там, где
он шел, позади оставалась узкая серебряная борозда: тонкая царапина, которая
тотчас же зарастала, когда пшеница, распрямляясь, возвращалась на место.
Девушка была далеко впереди: там, где прошла она, поле уже разгладилось. Он
видел, как быстро затягивается за ней серебряная дорожка. Наконец, на самом
краю поля, тело ее словно чиркнуло о ближайших ствол дерева, вспыхнуло как
спичка и погасло.
Все еще бегом он миновал остаток поля и, усталый, вошел в лес. Девушка
исчезла. В приступе отчаяния он бросился на землю. "И все же я коснулся ее",
с безнадежной обидой подумал он, чувствуя сквозь мокрую одежду прикосновение
земли, ощущая лицом и руками тонкую жесткость опавших веток.
Луна взошла высоко: она плыла в небе, раздувая свои круглые золотые
щеки.
Он скорчился в судороге, вспомнив тело девушки рядом со своим, вспомнив
темный лес, закат и пыльную дорогу, проклиная, что не дошел до дому.
"И все же я коснулся ее!" шептал он, пытаясь представить, как все могло
быть дальше. Он вспомнил ее пугливое бедро, прикосновение острого соска.
Обиднее всего было то, что она испугалась его. "Я не причинил бы тебе зла",
застонал он, "я не сделал бы тебе ничего плохого".
На мгновение мышцы его свело судорогой былого труда, машинальных
движений, повторяемых им в поле и на току. Но свет луны расслабил его,
успокоил, шаря в его мокрых волосах, перебирая тени и свет. Он подумал про
завтра, поднялся. Ощущение потустороннего присутствия исчезло: остались
только ночные тени. В лунном свете сверкнула проволока изгороди. Он понял,
что вышел на дорогу.
Пыль тотчас же стала налипать на его мокрые босые ноги. Он еще раз
взглянул с холмистой дороги на лунное поле, на чернильные пятна деревьев. Он
вспомнил о девушке, быстрой словно ртуть, стремительной словно укатившаяся
монета. Скоро уже он видел внизу огни городка, часы на башне здания суда: в
тихом мерцанье улиц ему виделась маленькая волшебная страна. И тогда он
забыл о девушке, мечтая только поскорее добраться до койки.
Освещенная луной, тянулась к городу длинная, однообразная дорога. А
луна между тем поднималась все выше и выше. Но скоро она начнет медленно
сползать вниз, чтобы рассмотреть поближе припорошенные ее светом деревья и
пшеничные поля, холмы и стерню.
Он уже видел в отдалении посеребренный амбар и силосную башню -- словно
силуэты древнегреческого города. Серебристая яблоня стояла под луной --
застывшие брызги фонтана. Лунный свет слоился в городском воздухе. Некоторые
окна в здании суда еще горели: но свет их казался жидким и бесполезным.
Дневные заботы ушли, впереди -- вечные заботы. Звезды, словно лепестки
опавших цветов на черной воде, относило небесным течением все ниже на запад.
Ступая мокрыми, но уже покрытыми пылью ногами, он медленно сошел с холма...

Тем временем:

... Но если человечество обнаруживает нечто Новое, оно желает дать ему имя. И когда человечество испытывает восхищение, оно стремится выразить его в ликующем возгласе. Это был счастливый день – ветер случайности неожиданно принес новое имя; и человечество, не спрашивая, справедливо то или нет, в нетерпении приняло звонкое, легкокрылое слово и приветствовало новый мир новым и навечно данным ему именем «Америка».

ИСТОРИЧЕСКАЯ ОБСТАНОВКА

Anno 1000. Тяжелый, гнетущий сон сковал Западный мир. Глаза слишком устали, чтобы зорко смотреть вокруг, чувства слишком притуплены, чтобы проявлять любопытство. Дух человечества парализован, как после смертельно опасной болезни, человечество больше ничего не желает знать о мире, который оно населяет. И самое удивительное: все, что люди знали ранее, непонятным образом ими забыто. Разучились читать, писать, считать; даже короли и императоры Запада не в состоянии поставить свою подпись на пергаменте. Науки закостенели, стали мумиями богословия, рука смертного больше не способна изобразить в рисунке и изваять собственное тело. Непроницаемый туман затянул все горизонты. Никто больше не путешествует, никто ничего не знает о чужих краях; люди укрываются в замках и городах от диких племен, которые то и дело вторгаются с Востока. Живут в тесноте, живут в темноте, живут без дерзаний – тяжелый, гнетущий сон сковал Западный мир. Иногда в этой тяжелой, гнетущей дремоте блеснет смутное воспоминание о том, что мир когда то был другим – шире, красочнее, светлее, окрыленнее, был полон событиями и приключениями. Разве все эти страны не были прорезаны дорогами, разве не проходили по ним римские легионы, за которыми следовали ликторы, охранители порядка, мужи закона? Разве не существовал когда то человек по имени Цезарь, завоевавший и Египет и Британию, разве не пересекали триремы [1] Средиземное море, достигая тех стран, куда уже давно из страха перед пиратами не отваживается плыть ни один корабль?..

Цвейг Стефан (Zweig Stefan)
«Америго. Повесть об одной исторической ошибке»