Также сообщаю вам, чтобы вы не удивлялись, что я прописал ей диету. Ей надо сбросить пять шесть килограммов, чтобы уменьшить нагрузку на сердце.
— Вы уверены, что…
—..
Прибавьте сюда этот рой прелестных воспоминаний, которые витают и группируются вокруг них и окружают их таким ореолом и столь..
; Примитивный и вместе с тем замысловатый, слоноподобный, но изящный, он,
как скульптура Генри Мура или Микеланджело, поражает легкостью плавных форм
и объемов; это промыт..
Лицо было черное, лоснящееся, непроницаемое; глаза слишком много успели
повидать. Жесткие курчавые волосы были подстрижены таким образом, что
облегали череп четко-волнистой шапкой, блестя, как покрытые лаком, пробор
был пробрит, и вся голова казалась отлитой из бронзы, вечной и неизменной.
На нем был один из тех спортивных костюмов, какие в рекламах мужских
магазинов именуются ансамблем: одного цвета рубашка и брюки из
коричневато-желтой шерсти, и стоили они слишком дорого, и слишком много
складок и сборок было на рубашке; он полулежал на стальной койке в обшитой
сталью камере, которую уже двадцать часов охранял вооруженный часовой, курил
сигареты и отвечал на вопросы молодого белого в очках, сидевшего против него
на стальном табурете, с распухшим портфелем на коленях, и по манере говорить
никто бы не признал в заключенном южанина, а тем более негра.
- Сэмюел Уоршем Бичем. Двадцать шесть. Родился неподалеку от
Джефферсона, штат Миссисипи. Жены не имею. Детей...
- Погодите. - Статистик быстро записывал. -- Вы же не под этим именем
были приго... жили в Чикаго.
Тот стряхнул с сигареты пепел.
- Ничего не знаю. Полицейского другой ухлопал.
- Ладно. Занятие...
- Деньги лопатой гребу.
- Без определенных занятий. - Статистик быстро
записывал. - Родители...
- А как же. Целых двое. Не помню их. Бабка растила.
- Как ее зовут? Она еще жива?
- Не знаю. Молли Уоршем Бичем. Если жива, должна быть на ферме
Карозерса Эдмондса, в семнадцати милях от Джефферсона, штат Миссисипи. Все?
Статистик застегнул портфель и поднялся. Он был года на два моложе
того, другого.
- Если не будут знать, кто вы на самом деле, как они узнают, куда...
как вы попадете домой?
Тот стряхнул пепел с сигареты, по-прежнему лежа на стальной койке в
шикарном голливудском костюме и в туфлях, каких статистику не иметь до конца
жизни.
- А это уж не моя забота будет, - сказал он.
Статистик ушел. Часовой снова запер стальную дверь.
А тот, другой, все лежал на стальной койке и курил - пока за ним не
пришли, и не разрезали его модные брюки, и не сбрили модную шевелюру, и не
увели из камеры.
... И чего тут только не было
- и железнодорожные пути, и стрелки, и пыхтенье локомотивов, и паровозные
гудки, однако ощущение было такое, будто ты совершаешь некий ритуал, но не
уезжаешь и не расстаешься. Утреннее освещение, казалось, определяло наши
роли, и, поскольку всем нам предстояло вернуться засветло, ни у кого не
возникало впечатления, будто отправляешься в путешествие. В этой атмосфере
определенности, незыблемости Буби в своей зеленой фетровой шляпе и туго
подпоясанном плаще выглядел как-то удивительно неуместно. Он громко
выкрикнул мое имя, нагнулся и так обнял, что у меня кости затрещали, а
потом смачно чмокнул в обе щеки. Я и представить себе не мог, как дико,
нелепо и непристойно выглядело подобное приветствие на железнодорожной
платформе в половине восьмого утра. Это было нечто из ряда вон выходящее.
По-моему, никто не засмеялся. А несколько человек отвели взгляд. Один мой
друг побелел как полотно. Не меньшую сенсацию произвело и то, что мы
громко заговорили на языке, никак не похожем на английский. Это, видимо,
показалось наигранным, бестактным и непатриотичным, но не мог же я сказать
Буби, чтобы он заткнулся, или объяснить ему, что в Америке по утрам не
беседуют - это нарушение некоего банального ритуала. В то время как мои
друзья и соседи говорили о вращающихся косилках для лужаек и химических
удобрениях, Буби восторгался красотами пейзажа, безупречностью
американских женщин, прагматизмом американской политики и рассуждал о том,
какой это ужас, если будет война с Китаем. Когда мы расставались на
Мэдисон-авеню, он расцеловал меня. Надеюсь, что уж тут-то никто на нас не
глазел.
Вскоре после этого мы пригласили чету Парлапьяно на ужин, чтобы
познакомить с нашими друзьями. По-английски Буби говорил ужасно. "Могу я
сесть на вас, чтобы побыть вместе?" - осведомлялся он у дамы, намереваясь
всего лишь составить ей компанию. И тем не менее человек это был
прелестный, и за живость и приятную внешность многое ему прощалось. Ни с
одним итальянцем познакомить его мы не могли, поскольку ни одного не
знали. В Буллет-Парке итальянцев живет немного, да и то в основном рабочие
и домашняя прислуга...
