К этому времени он уже еле-еле стоял на своих длинных тощих ногах. Я
вытащил запасной респиратор и нахлобучил ему на нос...
Он был сложной
личностью: реалистом, ясно понимавшим большой перевес противника, и
одновременно романтиком, готовым умереть за то, во что верил...
И в том, что нам приходилось прятать наши сокровища, было нечто до греховности прекрасное. А добывать эти марки было еще одним приключением; я ходил по знакомым и незнакомым семьям и клянчил марки со старых писем...
Он и так знает, если он Бог.
Ладно. Вот я - стою здесь. Пусть же сойдет и поможет.
- На колени! - воскликнула она. - На колени и проси его!
Но не колен его раздался стук, а шагов. Послышались и ее шаги за спиной
в коридоре, и голос ее донесся с крыльца: «Спут! Спут!» - через пестрый от
луны двор бросая вдогонку имя, которым звали его в детстве и юности, прежде
чем он стал Райдером - балансером на бревнах - для товарищей по работе и для
безымянных и безликих негритянок и мулаток, которых походя брал до дня,
когда взглянул на Мэнни и сказал себе: «Хватит валять дурака».
В часу первом ночи он подходил к лесопилке. Собака исчезла. Куда и
когда, он не помнил. Ему мерещилось, будто он запустил в нее порожней
бутылью. Но бутыль и сейчас была в руке, и не порожняя, хотя всякий раз,
когда прикладывался, две ледяные струйки лились на рубаху и комбинезон, он
так и шел, окутанный яростным холодом влаги, что и после того, как
переставал глотать, не обретала уже вкуса, крепости и запаха. «И потом, -
подумал он вслух, - швыряться в него я не стану. Пинка дать могу, если
заработал и не отскочил вовремя. Но швыряться, калечить пса - нет».
По-прежнему с бутылью в руке, он вышел на поляну, постоял среди немо
высящихся лунно-белесых штабелей. Прямо под ногами лежала, ровно стлалась
тень, как прошлой ночью; покачиваясь, помаргивая, он обозрел штабеля,
бревноспуск, груду приготовленных на завтра бревен, котельную - тихую,
выбеленную луной. Порядок. Он опять шагает. Впрочем, нет, не шагает, а пьет
холодную, быструю, безвкусную жидкость, которую не требуется глотать, и
неясно, куда она льется. Но это неважно. А теперь он шагает, и бутыль
исчезла из рук, а куда и когда - опять не помнит. Он пересек поляну и прошел
под навесом котельной - не остановившись, перешагнув возвращающую во вчера
незримую петлю тенет времени, - к дверям кладовой, где в щелях огонек
фонаря, взлетают и падают живые тени, где бормоток голосов, глухой щелк и
россыпь игральных костей; гремит его кулак о запертую дверь, гремит и голос:
«Откройте. Это я. Я змеей ужаленный - насмерть». Отворили, вошел. Кружком на корточках все те же - трое с подачи бревен,
трое-четверо пильщиков, ночной сторож-белый, на полу перед сторожем кучка
монет и замусленных бумажек, в заднем кармане у сторожа тяжелый пистолет, а
тот, кого зовут Райдером, кто Райдер и есть, встал над ними, покачиваясь,
помаргивая, в неживую улыбку сведя лицевые мышцы под упорным взглядом
белого.
- Потеснись, игроки, потеснись. Я змеей ужаленный, и мне отрава
нипочем.
- Ты пьян, - сказал белый. - Убирайся вон. Ну-ка, нигеры, открой
кто-нибудь дверь и покажи ему дорогу.
- Порядок, босс.
- Все, братцы, кончаем! Пятнадцать минут прошло!
- Еще три минуты! Завершить...
- Хватит!!
- У меня бессмыслица, блядство какое-то!
- У всех, блядь, бессмыслица! Венька, читай первый...
- Да-ава-й!
- Только, извините, у меня слишком длинное... и вам недоступно будет...
- А у кого это доступно-то? Валяй!
- Хгм.
