Я забыл о Рейбнере и сосредоточил все внимание на ней. Поверьте, она была, без сомнения, высший класс. Но какое то обстоятельство все же удерживало меня от того, что..
У «посланца».
Эх. Сам то я никогда посланцем не бывал, не передавал благовещений, слова от Слова Его. Говорят, это интересно и даже кайфно, таково мнение знатоков...
Скажите
ему, что я от лейтенанта Мак-Ги.
- А вы уверены, что мистер Кингсли знаком с лейтенантом Мак-Ги?
&n..
Кем мы были тогда - не знаю. За исключением Комина все мы вначале были
американцами, но прошло три года, к тому же мы, в своих британских кителях
с британскими пилотскими "крылышками", а кое у кого и с орденской лентой,
на мой взгляд, не очень все эти три года вдумывались в то, кем мы были,
даже не пытались ни разобраться, ни вспомнить.
А в тот день, вернее - в тот вечер, у нас и этого не осталось, а
может, добавилось нечто большее; мы были либо ниже, либо где-то за гранью
знания, которым даже не пытались обременить себя все эти три года. Наш
субадар {1} - потом и он к нам присоединился, в своем тюрбане и со своими
самовольно прицепленными майорскими звездочками, - сказал, что мы похожи на
людей, пытающихся бежать в воде.
- Но скоро это рассеется, - заявил он. - Все эти миазмы ненависти и
суесловия. Мы похожи на людей, пытающихся бежать в воде: набрав воздуха в
легкие, мы наблюдаем за движениями своих ужасающе никчемных конечностей,
видим друг друга в этом ступоре, в этом ужасающем оцепенении, но нам не
дотянуться, не помочь друг другу, у нас отнято все, кроме бессилия, кроме
беды.
Мы были уже в машине, ехали в Амьен, за рулем сидел Сарторис, рядом на
переднем сиденье был Комин, возвышался на полголовы над Сарторисом, словно
чучело для штыковых учений, а субадар, Блэнд и я разместились сзади, и у
каждого в карманах было по бутылке или по две. То есть за исключением
субадара, конечно. Он был коренастым, маленьким и плотно сбитым и при этом
трезвости непомерной. В алкогольном мальстреме, куда вверглись все прочие,
пытаясь убежать от неизбывности самих себя, он был как скала и спокойно
вещал своим густым басом, который был ему велик на четыре размера: "В своей
стране я был князем. Но все люди братья".
Однако по прошествии двенадцати лет мне представляется, что мы были
вроде жучков в той пленке, что собирается у поверхности воды - отъединенных
и неутомимых в своей бесцельной дерготне. Не на самой поверхности, а именно
в этой пленке - в пограничной полосе, которая уже не воздух, но еще и не
вода - плавали, то погружаясь, то всплывая. Вы видели, должно быть, как в
укромную бухту накатывает уже усмиренная волна: мелководье, бухточка тихая,
слегка зловещая самим своим сытым уютом, а где-то за темным горизонтом еще
рокочет умирающий шторм.
... Обыкновенно самым последним спускался с сопок старый гольд Тун-ло, но в этом году он уже вернулся, а Марьи еще не было.
Поправившись, Жмыхов расставил по верховым ключам и притокам Ноты нерета, каждый день переполнявшиеся серебристыми хариусами и толстыми пятнистыми линями. Рыба едва сдерживала янтарную икру. Спустившись до Самарки, он занял у Стрюка в счет удачной пантовки сорок рублей и, закупив дроби и пороха, вместе с Каней постреливал по таежным озерам черноголовых селезней.
Марья пришла через пять дней после Тун-ло и принесла одними пантами больше гольда. Их купил марьяновский скупщик - хитрый китаец, за свой маленький рост и острые ушки прозванный "Зайцем". Он выпил у Жмыхова неимоверное количество чаю и, с уважением поглядывая на Марью, беспрерывно повторял одну и ту же фразу:
- Эх, хороша бабушка!*
______________
* На русско-китайском жаргоне "бабушка" означает не старуха, а жена. (Примеч. А.Фадеева.)
При этом он громко всхлипывал в знак высшего удовольствия и одобрения.
Вместе со скупщиком по уссурийским долинам побежала гордая слава о женщине, взявшей весеннее первенство на всем пространстве от золотистых нив Сучана до холодных истоков Хаунихедзы.
Однако этой весной разговор о Марьиных подвигах продолжался недолго. Иные события волновали жителей Улахинской долины. Сердце этих событий билось за девять тысяч верст от Сандагоуской волости - в далеком незнаемом Питере, но отзвук этого биения чувствовался здесь - у южных отрогов Сихотэ-Алиньского хребта.
Произошли кой-какие перемены.
На смену угрюмому чернобородому волостному старшине пришел мельник Вавила и назвался председателем волостной земской управы. Веселого волостного писаря сменили лавочник Копай и его помощник - сельский учитель Барков.
И хотя Вавила был сифилитик, Копай - мошенник, а Барков - пьяница, хотя с фронта по-прежнему продолжали приходить вести о гибели то того, то другого деревенского парня, а река Улахэ по-прежнему текла в старом направлении - все же в этой смене чувствовалось новое...
