Как только сигнал
принят, на планету снаряжают отряд колонизаторов. - Он аккуратно стряхнул
пепел в пепельницу. - У этого метода есть явные преимущества ..
Друзья божились, что Левша может проникнуть в Форт Нокс при помощи старой зубочистки. Руки у него правда были золотые, и чужие ..
Да, это так и будет, конечно. Есть слух, что хороша
также работа Пунка, но моя лучше. У Гизера больше рисунка, чем анатомии. Но
отчего Стерс ничего не сказал о Ледане?..
На фотографиях, на старых, кое-как сделанных снимках, чуть
покоробленных, чуть выцветших за тринадцать лет, они преисполнены важности.
Суровые, худощавые, в кожаных, отделанных медью доспехах, они стоят рядом
со своими странными - из проволоки, дерева и парусины - аппаратами, на
которых они летали, не запасшись парашютом; да и сами они кажутся
странными, не похожими на обычных людей, словно представители расы,
промелькнувшей в грозной, но мимолетной славе на челе земли только затем,
чтобы исчезнуть навеки.
Потому что они мертвы - с одиннадцатого ноября тысяча девятьсот
восемнадцатого года {1}. Если посмотреть на нынешние фотографии, на
современные, недавно отснятые кадры, можно увидеть стальные, обтянутые
парусиной машины с двойными крыльями и упрятанными под обтекатель моторами;
но пилоты, стоящие рядом, выглядят чуть-чуть странно - некогда худощавые,
преисполненные важности молодые люди. Теперь они кажутся сбитыми с толку,
потерянными. В наш саксофонный век беспосадочных перелетов они выглядят
неуместно, как будто - повзрослевшие, поднабравшие жирку, в приличных
невзрачно-серых костюмах для службы - они вдруг оказались на эстраде
ночного бара в окружении меднорожей саксофонной мишуры. Они ведь мертвы:
они уже не способны уважать тех, кто относился с уважением к их суровому
мужеству, когда еще не было парашютов, и центропланов, и устойчивых, не
срывающихся в штопор машин. Вот почему они разглядывают саксофонных
мальчиков и девочек, их нестираемую губную помаду, их плоские фляги с виски
и их саксофонные машинешки уважительно и чуть растерянно, особенно когда
эти машинешки садятся - одна за другой, впритирку - на лужайки для гольфа
или подъездные аллейки перед загородными коттеджами. "Хоть убей, не пойму,
- сказал мне с британским акцентом один из них, бывший - поочередно -
механиком, пилотом и командиром эскадрильи, - зачем и вообще-то летать,
если ты можешь так обращаться с машиной?"
Но все они мертвы. Они поднабрали жирку, служа в конторах - без
особого, впрочем, успеха; они обзавелись семьями и живут в загородных
коттеджах, купленных в рассрочку и почти оплаченных; вечерами, когда
пятичасовой уже прошел, они копаются в своих садиках - и тоже, пожалуй, без
особого успеха, - худощавые мужчины, некогда сурово-важные, а теперь
сурово, втемную, пьющие, потому что они узнали: смерть - вовсе не
обязательно тот вековечный покой, о котором им когда-то рассказывали.
...
-- Тимоша! -- крикнул Левинсон осоловелому парнишке на крыльце. -- Иди овес покарауль: Морозка уезжает.
У конюшен, оседлав перевернутое корыто, подрывник Гончаренко чинил кожаные вьюки. У него была непокрытая, опаленная солнцем голова и темная рыжеющая борода, плотно скатанная, как войлок. Склонив кремневое лицо к вьюкам, он размашисто совал иглой, будто вилами. Могучие лопатки ходили под холстом жерновами.
-- Ты что, опять в отъезд? -- спросил подрывник.
-- Так точно, ваше подрывательское степенство!.. Морозка вытянулся в струнку и отдал честь, приставив ладонь к неподобающему месту.
-- Вольно, -- снисходительно сказал Гончаренко, -- сам таким дураком был. По какому делу посылают?
-- А так, по плевому; промяться командир велел. А то, говорит, ты тут еще детей нарожаешь.
-- Дурак... -- пробурчал подрывник, откусывая дратву, -- трепло сучанское.
Морозка вывел из пуни лошадь. Гривастый жеребчик настороженно прядал ушами. Был он крепок, мохнат, рысист, походил на хозяина: такие же ясные, зелено-карие глаза, так же приземист и кривоног, так же простовато-хитер и блудлив.
-- Мишка-а... у-у... Сатана-а... -- любовно ворчал Морозка, затягивая подпругу. -- Мишка... у-у... божья скотинка...
-- Ежли прикинуть, кто из вас умнее, -- серьезно сказал подрывник, -- так не тебе на Мишке ездить, а Мишке на тебе, ей-богу.
Морозка рысью выехал за поскотину.
Заросшая проселочная дорога жалась к реке. Залитые солнцем, стлались за рекой гречаные и пшеничные нивы. В теплой пелене качались синие шапки Сихотэ-Алиньского хребта.
Морозка был шахтер во втором поколении. Дед его -- обиженный своим богом и людьми сучанский дед -- еще пахал землю; отец променял чернозем на уголь.
Морозка родился в темном бараке, у шахты No 2, когда сиплый гудок звал на работу утреннюю смену.
-- Сын?...
