Самое большое, что па три пирожных. Она
кушает, а я с беспокойством по карманам шарю, смотрю рукой, сколько у меня
денег. А денег - с гулькин нос...
форму вазы, блюда, кубка; ружья,
сабли,
пистолеты и патентованные орудия разрушения; кандалы для преступников,
белье
для новорожденных, лекарства для больных, г..
Миновав парадную лестницу, Петерсен обошел отель с тыла, влез по пожарной лестнице на четвертый этаж и через запасной вход пробрался в гостиницу...
В кровавых сентябрьских сумерках - после шестидесяти двух дней без
дождя - он распространился словно пожар в сухой траве: слушок, анекдот,
как угодно называй. Что-то такое насчет Минни Купер и негра. На нее
напали, ее оскорбили, перепугали: ни один из тех, что собрались субботним
вечером в парикмахерской, где под потолком, волнами застоявшихся лосьонов
и помады возвращая им их же несвежее дыхание и запахи, вентилятор колыхал,
не очищая, спертый воздух, - не знал достоверно, что же произошло.
- А только это не Уил Мэйз, - сказал один из парикмахеров. Худощавый,
рыжеватый человек средних лет, с добрым лицом, он в это время брил
заезжего клиента. - Я знаю Уила Мэйза. Он ничего парень, хоть и
черномазый. Да и Минни Купер я знаю.
- Что же ты про нее знаешь? - сказал другой парикмахер.
- А кто она? - сказал клиент. - Молоденькая девчонка?
- Да нет, - сказал парикмахер. - Ей, я так полагаю, под сорок.
Незамужняя. Потому-то мне и не верится...
- При чем тут верится - не верится! - сказал нескладный юнец в шелковой
сорочке, взмокшей от пота. - Чье слово важнее - белой женщины или
черномазого?
- Не верится мне, что Уил Мэйз способен такое сотворить, - сказал
парикмахер. - Уила Мэйза я знаю.
- Тогда, может, знаешь, кто это сотворил? Да не ты ли и помог ему
бежать из города, раз ты так черномазых обожаешь?
- Не верю, чтобы вообще кто-то такое сотворил. Не верю, чтобы
что-нибудь стряслось. Да вы сами раскиньте мозгами. Не знаете, что ли,
когда мужа нет, женщинам этим, чем старше становятся, так и лезет в голову
всякий вздор, который человеку...
- Тоже мне белый! - сказал клиент. Он завозился под простыней. Юнец
вскочил на ноги.
- Не веришь, значит? - сказал он. - Так, по-твоему, белая женщина врет?
Парикмахер задержал бритву над привставшим клиентом. Он не глядел по
сторонам.
- А все эта чертова погода, - сказал другой. - В такую погоду человек
способен на любую дурь. Даже с Минни Купер.
Никто не засмеялся. Парикмахер сказал мягко, упрямо:
- Никого я ни в чем не обвиняю. Просто я знаю, да и вы, ребята, знаете,
что женщина, которую никогда никто не...
- Иди поцелуйся со своими негритосами! - сказал юнец.
- Заткнись, Крепыш, - сказал другой. - Разберемся, что к чему, а
времени, чтоб действовать, у нас навалом.
- А кто? Кто будет разбираться? - сказал юнец. - Еще чего выдумали! Да
я...
- Ты белый что надо, - сказал клиент. Взмыленная борода придавала ему
сходство с ковбоями, как их изображают в кино.
С вечера среды удалось узнать следующее. Когда начинало смеркаться, «Эглон VII», небольшой буксир из верховьев Сены, привел к шлюзу Ла Ситангетты, словно квочка цыплят, шесть барж. Шел мелкий дождь.
Пришвартовав суда, мужчины собрались в бистро на аперитив, а смотритель шлюза направился к своим рычагам.
«Астролябия» показалась из за поворота полчаса спустя, когда уже совсем стемнело. Старик Артур Артс, шкипер, стоял за штурвалом, а Классенс шел по дороге перед лошадьми с перекинутым через плечо кнутом.
«Астролябия» пришвартовалась в хвосте каравана барж. Классенс отвел лошадей на борт. В это время никто не обратил на них внимания.
Было около семи вечера, и все уже отужинали, когда в бистро вошли Артс и Классенс и сели перед очагом. Шкипер «Эглона VII» вел беседу, а двое стариков сидели молча. Хозяйка альбиноска с ребенком на руках четыре или пять раз наливала им виноградной водки.
Все было так. Теперь Мегрэ это понимал. Все посетители были более или менее знакомы. Они входили, жестом приветствовали собравшихся и молча усаживались за стол… Время от времени заходила какая нибудь женщина закупить продукты на завтра и бросить на ходу выпивающему мужу:
— Долго не засиживайся…
То же самое сделала и Эмма, жена Артса, купившая хлеба, яиц и кролика.
Вот с этого момента каждая деталь приобретает особенное значение, каждое свидетельство становится чрезвычайно важным. Так считал Мегрэ.
— Вы точно помните, что около десяти часов, когда Артур Артс уходил, он был пьян?
— Сильно пьян, как всегда… — ответила хозяйка. — Он был бельгиец, славный малый, молча сидел в углу и пил до тех пор, пока у него оставались силы, чтобы вернуться на борт…
— А коновод Классенс?
— Этому надо было больше. Он задержался еще на четверть часа, потом ушел, но вернулся, потому что забыл здесь свой кнут…
До сих пор все было понятно. Нетрудно было представить себе берег Сены, ночь над шлюзом, буксир впереди шести шаланд, а за ними баржу Артса, на каждом судне фонарь на конюшне, а надо всем этим — бесконечный мелкий дождь.
Около половины десятого Эмма с продуктами вернулась на баржу...
