.. Двое других рабочих помчались по лестнице вверх с
той же скоростью, с какой она уходила в небо.
- Вы с ней поосторожнее! - крикнул им вслед Модели...
И в салонах, и
в концертных залах, и на больших сценах, и маленьких - везде он стал читать
свои стихи. Он вытягивал губы наподобие рыбьего рта, ..
- Чей это дом? Несите...
Тут только викарий Дьюли очнулся, ответил себе: мой дом, схватился за
квадратные башмаки и стал помогать пронести раненого - мимо двери...
А я верхом на кауром коньке, у которого глаза - как синие электрические
вспышки, а грива - как мятущееся пламя, и он мчится галопом вверх по холму и
дальше прямо в высокое небо мира.
Его скелет лежал тихо. Может быть, он размышлял об этом. Во всяком
случае, немного погодя он простонал. Но ничего не сказал, что, конечно,
непохоже на тебя, - подумал он, - ты сейчас совсем на себя не похож, но я не
могу сказать, чтобы немножко покоя было так уж неприятно.
Он лежал, укрытый развернутым куском толя. То есть весь он, кроме той
части, которая уже не страдала ни от насекомых, ни от жары и, не ослабевая,
мчалась галопом на не ведающем своего назначенья кауром коньке вверх по
серебряному холму из кучевых облаков, где копыта не производили стука и не
оставляли следов, стремясь в голубую, вечно недостижимую бездну. Эта его
часть не была ни плотью, ни бесплотностью, и, лежа там под своим одеялом из
кровельного толя, он даже испытывал приятную легкую дрожь от созерцания
этого исполненного нехваток бытия.
Так была упрощена механика перехода ко сну и устройства на день и на
ночь. Каждое утро вся постель скатывалась снова в рулон и ставилась стоймя в
угол. Это было похоже на те очки для чтения, что носят с собой пожилые дамы,
- очки привешены на шнурочке, а шнурочек сам собой наматывается на катушку в
аккуратной золотой коробочке (золото, впрочем, без пробы): катушка,
коробочка, прикрепленные к мощной груди матери сна.
Он тихо лежал, смакуя эту картину. У его ног Ринкон {2} вершил свои тайные
темные ночные дела, и на густой и недвижной тьме улиц освещенные окна и
двери были как жирные мазки широкой и каплющей краскою кистью. Где-то в
доках начал вдруг источать себя корабельный гудок. Одно мгновенье это был
просто голос, а затем он вобрал в себя и молчание, и атмосферу, создав на
барабанных перепонках такой вакуум, в котором уж не было ничего, даже
молчанья. А потом он расслабился, убыл, угас, и молчание снова начало дышать
ритмическим шелестом от трения пальмовых веток одна о другую, похожим на
шипенье песка, когда он скользит по металлическому листу.
Все же его скелет лежал неподвижно. Может быть, он думал об этом и
представлял себе, что его толевая постель - это тоже очки, через которые он
еженощно разглядывает ткань своих снов.
Поперек этих двух парных прозрачностей - его очков - каурый конек все
мчался и мчался галопом со своей спутанной гривой из мятущегося огня. Вперед
и назад под тугой округлостью брюха ритмически качались его ноги, то
заносясь над землей, то от нее отталкиваясь, и каждый такой презрительный
толчок еще подчеркивался дробным перестуком подкованных копыт.
...
— Извините, я спешу, — пробормотала она и поспешила уйти.
***
Дейна Эванс вернулась из Югославии всего три месяца назад — воспоминания были еще слишком свежи, и сейчас она словно попала в иное измерение. В нереальный, почти сказочный мир, где люди не боятся ходить днем по улицам, громко смеяться, где поют птицы и шумят деревья. В Сараево не было ничего, кроме ужаса. Только стрельба, взрывы, разрушения и предсмертные вопли.
Джон Донн был прав. Человек — вовсе не остров. То, что случается с одним, происходит со всеми остальными. Все мы сделаны из глины и звездной пыли. Разделяем одни и те же мгновения времени. Всемирная минутная стрелка начинает свой беспощадный разбег к следующему мгновению.
В Сантьяго обезумевший дед насилует десятилетнюю внучку…
В Нью— Йорке молодые любовники целуются при свечах…
В Бельгии семнадцатилетняя мать рожает идиота…
В Чикаго пожарный рискует жизнью, чтобы вытащить кошку из горящего дома…
В Сан Паулу на матче по американскому футболу сотни болельщиков затоптаны обезумевшей толпой, когда рухнули трибуны…
В Пизе мать плачет от радости, наблюдая, как ее ребенок делает первые шаги…
Все это и бесчисленное множество других событий происходит, начинается, заканчивается, возникает и исчезает за какие то шестьдесят секунд. Но время продолжает неумолимо бежать, пока наконец не посылает нас в непознанную, неизведанную вечность…
В свои двадцать семь Дейна, бесспорно, могла считаться красавицей: стройная фигура, угольно черные волосы, большие умные серые глаза, личико сердечком и теплый заразительный смех. Дочь полковника, инструктора по новейшим видам вооружения, кочевавшего с базы на базу по приказу командования, она росла настоящей дочерью полка, и походная неустроенная жизнь привила ей вкус к приключениям. Уязвимая и в то же время бесстрашная — совершенно неотразимое, бьющее наповал сочетание...
