Теперь понедельник в Джефферсоне ничем не отличается от прочих дней
недели. Улицы теперь вымощены, и телефонные и электрические ком- пании все
больше вырубают тенистые деревья - дубы, акации, клены и вязы,- чтобы на их
месте поставить железные столбы с гроздьями вспух- ших, призрачных,
бескровных виноградин; и у нас есть городская прачеч- ная, и в понедельник
утром ярко раскрашенные автомобили объезжают го- род; наполненные
скопившимся за неделю грязным бельем, они проносят- ся мимо, как призраки,
под резкие, раздраженные вскрики автомобильного рожка, в шипенье шин по
асфальту, похожем на звук разрываемого шелка; и даже негритянки, которые по
старому обычаю стирают на белых, разво- зят белье на автомобилях.
Но пятнадцать лет тому назад по утрам в понедельник тихие пыльные
тенистые улицы были полны негритянок, которые на своих крепких, об- мотанных
шалью головах тащили увязанные в простыни узлы, величиной с добрый тюк
хлопка, и проносили их так, не прикасаясь к ним руками, от порога кухни в
доме белых до почерневшего котла возле своей лачуги в не- гритянском
квартале.
Нэнси примащивала себе на макушку узел с бельем, а поверх узла на-
саживала черную соломенную шляпу, которую бессменно носила зимой и летом.
Она была высокого роста, со скуластым угрюмым лицом и немного запавшими
щеками,- у нее не хватало нескольких зубов. Иногда мы про- вожали ее по
улице и дальше, через луг, и смотрели, как ловко она несет узел; шляпа на
его верхушке никогда, бывало, не дрогнет, не шелохнется, даже когда она
спускалась в ров и снова из него выбиралась или пролеза- ла сквозь изгородь.
Она становилась на четвереньки и проползала в дыру, запрокинув голову, и
узел держался крепко, плыл над ней, словно воз- душный шар; потом она
поднималась на ноги и шла дальше.
Случалось, что за бельем приходили мужья прачек, но Иисус никогда не
делал этого для Нэнси, даже еще до того, как отец запретил ему вхо- дить к
нам в дом, даже тогда, когда Дилси была больна и Нэнси стряпа- ла у нас
вместо нее.
Чуть не каждое утро приходилось бежать к дому Нэнси и звать ее, чтоб
она скорей шла и готовила завтрак. Мы останавливались у рва, так как отец не
позволял нам разговаривать с Иисусом, - Иисус был призе- мистый негр со
шрамом от удара бритвой на лице,- и отсюда принимались кидать камнями в дом
Нэнси, пока, наконец, она, совершенно голая, не подходила к дверям.
- Это еще что такое, камнями швыряться! - говорила Нэнси.- Чего вам,
чертенятам, надо?
- Папа сказал, чтобы ты скорей шла и готовила завтрак,- говорила
Кэдди.- Папа сказал, что завтрак и так уже на полчаса запаздывает и чтоб ты
шла сию минуту.
... Я почему-то привык считать, что
Нью-Йорк - ее единственный дом.
- В Сан-Франциско, - сказала она. - Поезд отходит в три тридцать.
Я взглянул на часы на моем столе. Было одиннадцать пятнадцать.
- Есть предложение, - сказал я. - Пойдем куда-нибудь пообедаем, -
произнося это, я уже знал, что ничего не скажу Дорис. Человек имеет право
соврать один раз за шесть с половиной месяцев супружеской жизни.
- Пообедать не успею, - сказала Кэрол.
Спорить с ней было бесполезно. В чем другом, а в этом ее не смогли
изменить прошедшие два года.
- Когда? - сказал я. - Когда и где мне тебя ждать?
- Поезд уходит с Пенсильванского вокзала. Может, встретимся в баре
Стэтлера, через дорогу от вокзала, часов в... - Она замолкла, словно
подсчитывая в уме, что именно ей нужно мне сказать, и, как режиссер
радиопостановки, выверяя по секундомеру необходимое на это время. - Ну,
скажем, в половине третьего.
- В половине третьего, ладно, - и тут я решил пошутить - от таких шуток
потом просыпаешься среди ночи и не знаешь, куда деться со стыда. - Скажи,
в чем ты будешь, чтобы я тебя с кем-нибудь не перепутал. - Наверное, как
ни дорого обошлись мне эти два года, мне очень хотелось убедить ее, что
они мне нипочем. А может быть, я просто старался показать, что мне все
нипочем. Теперь такая мода - на кого ни посмотришь, все изо всех сил
стараются показать, что им все нипочем.
Наступило молчание, и на мгновение мне показалось, что она сейчас
повесит трубку.
Потом она заговорила. Голос у нее был ровный, сдержанно холодный.
- Я надену улыбку до ушей, - сказала она, - девственно-падшую. Ну, до
половины третьего.
Я опустил трубку и еще с полчаса пытался заниматься делом, но работать,
конечно, не мог. В конце концов я встал, надел пальто и шляпу и сообщил
мисс Дрэйк, что меня не будет часов до четырех...
