Леди Кэролайн. Не знаю, мисс Уэрсли, следует ли иностранкам так прямо
говорить, что им нравятся или не нравятся люди, с которыми их знакомят...
- На одежду, на питание хватит, а там будем все жить по-бедняковски, - важно говорил он.
&..
Он собрался уходить, потом вернулся и сказал, помявшись:
— Раз тебе нечего делать, натряси яблок, испечешь сорок восемь пышек для тех, кого позовем на похороны. Надо же будет закусить...
Миланского бренди у нас осталось на донышке. Фляга была стеклянная, в
кожаном чехле, - я выпил и протянул флягу Дону, и он поднял ее и наклонял
до тех пор, пока в узкой прорези чехла не показалась - вкось - полоска
желтой жидкости, и в это время на тропинке появился солдат в расстегнутом у
ворота мундире и с велосипедом. Проходя мимо нас, солдат - молодой, с
худощавым и энергичным лицом - буркнул "добрый день" и покосился на флягу.
Мы смотрели, как он поднялся к перевалу, сел на велосипед, поехал вниз и
скрылся из глаз.
Дон сделал большой глоток и вылил остатки бренди. Пересохшая земля на
миг потемнела и сразу же снова стала бурой. Дон вытряс последние капли.
- Салют, - сказал он, отдавая мне флягу. - Господи, если б я только
знал, что перед сном мне опять придется накачиваться этим пойлом!
- То-то и видно, что ты уже через силу пьешь, - сказал я. - Ты, может,
и рад бы не пить, да приходится, через силу. - Я убрал флягу, и мы
поднялись к перевалу. Дальше тропа змеилась вниз, все еще в тени. Ясный и
сухой воздух был сплошь пронизан солнцем: оно не только прогревало его и
освещало, - оно растворялось в нем, яркое, яростное: воздух даже в тени
казался солнечным, и в этой солнечной тени чуть дрожал перезвон -
негромкий, но звучный - козьего колокольчика, скрытого за поворотом
извилистой тропинки.
- Не могу я смотреть, как ты таскаешь эту тяжесть, - сказал Дон. -
Поэтому и пью. Ты-то пить не можешь, а выбросить ни за что ведь не
выбросишь.
- Выбросить? - сказал я. - Это пойло обошлось мне в десять лир. Зачем,
по-твоему, я их тратил?
- А кто тебя знает, - сказал Дон. Синевато-солнечную даль долины
перечеркивал темный частокол леса, рассеченный надвое лентой тропы. И
где-то внизу позванивал колокольчик. Тропка поуже, круто уходящая вниз,
ответвлялась от главной под прямым углом. - Он свернул сюда, - сказал Дон.
- Кто? - спросил я. Дон показал на чуть заметные следы шин, уходящие
вниз по чуть заметной тропке.
- Понял? - сказал он.
- Видно, главная показалась ему слишком пологой, захотелось покруче, -
сказал я.
- Наверно, он здорово торопится.
...." Они выпивали, — и бедняга
Акакий допился, наконец, до белой горячки, чем закончил свою жизненную
карьеру и дал лишний предлог своему товарищу чаще посещать кладбище.
Потом он уже настолько привык, что то воскресенье, в которое
почему-либо ему не удавалось совершить своей прогулки, казалось ему
потерянным. Ему было болезненно приятно сидеть где-нибудь в тенистом уголке
на могиле, думать о том, кто лежит в ней, и день за днём восстановлять пред
собой его жизнь. Выходили грустные истории, и чем более логично они были
построены, тем более Николай Петрович нравился себе и тем дальше уходил от
здоровой жизни в мир болезненно тоскливой фантазии, в мрачно красивый мир,
заслонявший собой ту простенькую жизнь, что проходила перед его глазами в
течение недели, от одного воскресенья до другого. Служба, товарищи,
женщины, всё понемногу теряло в глазах Николая Петровича свою цену, рисуясь
ему мелким и смешным...
Над ним стали смеяться, заметив, что он избегает общества, о нём
заговорили, что он хочет пойти по стопам пьяницы Двоеточия, зашибленного
жизнью, безвольного, жалкого человека, смеялись, клеветали, но, как всегда
это бывает, никто не догадался серьёзно заглянуть в его внутренний мир; он
обозлился, и скоро вышло как-то так, что он остался совершенно одинок и ещё
более полюбил свои экскурсии в область пессимистических предположений и
картин. И, всё более влюбляясь в себя, гордясь своим исключительным
положением, он потерял, наконец, интерес ко всему, что выходило из рамок
его меланхоличных фантазий. В этой жизни, среди людей, не связанных друг с
другом ни солидарностью целей, ни взаимным уважением и верой друг в друга,
так легко и быстро можно погибнуть и потеряться, раз сам недостаточно стоек
и не имеешь никого, для кого бы твоё существование было ценно и важно.
День, в который Николай Петрович был очевидцем исключительного факта,
— факта, чуть было не выбившего его из пессимистической колеи и о котором
он после рассказывал, скрывая своё смущение за скептическим тоном и
улыбкой, этот августовский день был сух и жарок...
