япой; лоб был неширокий, хотя и составлял самую
широкую часть узкого овального лица, казавшегося еще уже и длиннее благодаря
небольшой бородке клинышком; Ван Дейку могло бы послужить ..
Архиепископ прислушивается и кладет руку на сердце.
Слуга (входя). Победа! Победа! Мы победили, монсеньор!..
Не подымаясь с земли, я вынул свои пистолеты, два из подмышек, третий
-- не помню откуда, и из всех трех разом выстрелил во в..
- Иногда... - И опять женщина обрушила
на него какое-то слово, протянув к столу руку с супницей, - тень ее руки
скрыла его глаза и на мгновение застыла в неподвижности, но мы сразу же
отвернулись. Ветер мощно завывал под свесами крыши, а пламя свечи спокойно
тянулось вверх в этом безветренном вое. Мы слышали, как женщина наливает
суп, и, хотя все три миски уже были полны, она не уходила, медлила и,
казалось, держала нас в оцепенении, пока какое-то мгновение - не знаю
уж, что это было, - не пронеслось. И тогда она ушла. Мы с Доном начали
есть. Мы не глядели на него. И когда он наконец заговорил, его голос звучал
спокойно и вежливо-равнодушно: - Вы к нам издалека, синьоры?
- Из Милана, - ответили мы в один голос.
- А до Милана были во Флоренции, - сказал Дон.
Священник не подымал голову. Он ел быстро. Потом, не глядя, потянулся
к хлебу. Я передал ему буханку. Он отломил горбушку и продолжал есть.
- Так вы говорите, во Флоренции, - сказал он. - Прекрасный город. И
люди там - как бы это определить? - духовнее, что ли, чем миланцы. - Он ел
торопливо, жадно. Из-под сутаны, из-под ее закатанных рукавов виднелась
фланелевая нижняя рубашка. Доедая суп, он несколько раз стукнул ложкой о
дно тарелки. Сейчас же вошла женщина, держа в руке деревянную миску со
спаржей. Она убрала тарелки из-под супа. Он протянул руку. Она передала ему
кувшин с вином, и, все так же не поднимая головы, он разлил вино по
стаканам и произнес короткий тост. Но он не стал пить - это был только
маневр: поглядев на него, я заметил, что он наблюдает за мной. Я сейчас же
отвел глаза; было слышно, как он стучит ложкой по тарелке, и тут я увидел,
что Дон тоже наблюдает за мной. А потом между нами и священником вдвинулось
плечо женщины. - Иногда настает время... - сказал он. Его ложка снова
стукнула по тарелке. Когда женщина перебила его, - она заговорила быстро и
резко, на местном диалекте, - он отъехал от стола вместе со стулом, и мы
увидели на секунду - поверх ее руки - его затравленные глаза. - Иногда
настает время... - сказал он, повысив голос. Женщина совсем загородила его
от нас, и он замолк. Я отвел глаза и не видел, как они уходили. Звук шагов
затих, и опять слышался только шум ветра.
- Он читал Поминанье, - сказал Дон. Дон католик. - Перед едой. Не
трапезную молитву, а поминальную.
- Да? - сказал я. - А мне и невдомек.
- Да, - сказал Дон. - Поминальную. Перепутал, наверно.
- Конечно, - сказал я. - Наверняка. Ну, а мы-то что теперь будем
делать? - Наши вещевые мешки лежали в углу. Два вещевых мешка могут
выглядеть так же по-человечески грустно и сиротливо, как пара стоптанных
башмаков.
...
Подойдя к своему жильцу, которого за глаза обычно называл "архитектором из
четвертого", он спросил:
- Господин Кампардон, это то самое лицо?
- Да, господин Гур. Это Октав Муре, для которого я снял комнату в пятом
этаже. Жить он будет там, а столоваться у нас... Господин Муре - добрый
знакомый родителей моей жены... Просим любить и жаловать...
Очутившись в вестибюле, Октав разглядывал стены, отделанные под мрамор,
и украшенный лепкой свод. Видневшийся в глубине вымощенный и залитый
цементом двор поражал своей холодной, безжизненной пустотой. Только у входа
в конюшню чей-то кучер куском кожи чистил лошадиную сбрую. Солнце,
по-видимому, было там редким гостем. Гур тем временем обозревал чемоданы.
Потрогав их ногой и проникнувшись уважением к их весу, он заявил, что сходит
за носильщиком, чтобы по черной лестнице поднять их наверх.
- Госпожа Гур, я на минутку выйду! - крикнул он, просунув голову в
дверь швейцарской.
Швейцарская представляла собой небольшую, обставленную палисандровой
мебелью комнату с чисто вымытыми стеклами и триповыми, в красных разводах,
портьерами; в полуотворенную дверь виднелся уголок спальни и покрытая
гранатовым репсом кровать. Г-жа Гур, тучная особа в чепце с желтыми лентами,
полулежала в кресле, праздно сложив руки на животе.
- Ну что ж, пойдем наверх, - произнес архитектор.
Он открыл дверь красного дерева, которая вела из вестибюля на лестницу.
Заметив, что на молодого человека произвели впечатление черная
бархатная ермолка и ярко-голубые туфли Гура, он прибавил:
- Это, видите ли, бывший камердинер герцога Вожеладского.
- Вот как! - проронил Октав.
- Да, да... Он женат на вдове какого-то мелкого пристава из
Мер-ла-Виль. У них там даже собственный дом...
