Дулут лежал далеко за бескрайней голубизной озера в горах Миннесоты. И там приключилась с ним удивительная история.
А сейчас он сунул палец в рот, послюнил его и подставил руку ветру...
.." (1911) адресовано польскому скульптору Эдварду Виттигу (1879-1941). В ноябре 1908 года в Париже он вылепил бюст Волошина, который так писал об этом произведении: "Он лепит ..
Здесь она объяснила, что птица вылетела в тот момент, когда
она открыла дверцу, чтобы помешать ей драться с другой птичкой...
Тот американец, что постарше, не носил щегольских бриджей из диагонали.
Его брюки были из обыкновенного офицерского сукна, так же, как и китель.
Да и китель не спадал длинными фалдами по лондонской моде; складка торчала
из-под широкого ремня, точно у рядового военной полиции. И вместо ботинок
от дорогого сапожника он носил удобные башмаки и краги, как человек
солидный; он даже не подобрал их друг к другу по цвету кожи, а пояс с
портупеей тоже не подходил ни к крагам, ни к ботинкам, и крылышки у него
на груди были просто-напросто знаком того, что он служит в авиации. Зато
орденская ленточка, которую он носил под крылышками, была почетная
ленточка, а на погонах красовались капитанские нашивки. Роста он был
невысокого. Лицо худощавое, продолговатое, глаза умные и чуть-чуть
усталые. Лет ему было за двадцать пять; глядя на него, никому не пришла бы
на ум какая-нибудь знаменитая Фи Бета Каппа [старейшая студенческая
корпорация в американских университетах, названа так по первым буквам
древнегреческих слов, означающих "Философия - руководительница жизни",
являющихся ее девизом], скорее всего он учился на благотворительную
стипендию.
Один из двух военных, которые сейчас стояли перед ним, вряд ли мог его
видеть вообще. И стоял-то он на ногах только потому, что его поддерживал
капрал американской военной полиции. Он был вдребезги пьян, и рядом с
квадратным полицейским, который не давал подогнуться его длинным, тонким и
словно ватным ногам, был похож на переодетую девушку. По виду ему можно
было дать восемнадцать: на его бело-розовом лице ярко синели глаза, а рот
казался совсем девичьим. На нем был выпачканный сырой глиной, криво
застегнутый морской китель, а на белокурых волосах лихо сидела заломленная
с тем неподражаемым шиком, которым славятся одни только офицеры
английского королевского флота, морская фуражка.
- В чем дело, капрал? - спросил американский летчик. - Что тут у вас
происходит? Вы же видите, он англичанин. Вот и пускай им займется
английская военная полиция.
- Будто я не знаю, что он англичанин... - пробормотал полицейский.
Говорил он с трудом, дышал прерывисто, словно тащил тяжелую ношу. При всей
своей девичьей хрупкости мальчик, видимо, был тяжелее или беспомощнее, чем
казался. - Да стойте же вы как следует! - прикрикнул на него полицейски".
- Не видите, что ли? Тут офицеры!
Тогда мальчик сделал над собой усилие. Он постарался взять себя в руки,
зажмурился, чтобы все не плыло перед глазами. Качнувшись, он обхватил
полицейского за шею, а другой рукой вяло отдал честь, легонько махнув
пальцами возле правого уха, но сразу же качнулся снова и снова сделал
усилие стать как следует.
- При-ивет, с-эр! - произнес он.
...
Голли был довольно своеобразным человеком. Он любил петь фальцетом сентиментальные баллады, искал сходство между собой и героями экрана, любил помечтать о том, как он будет играть главную роль. И всё читал книгу «Как стать звездой экрана».
Во время колки дров или другой чёрной работы Голли напевал отрывки из различных арий, не обращая внимания на возмущённых обитателей «Мекки», которых раздражали его голосовые данные.
Ещё более загадочным казалось то, почему миссис Эйкс называли «матушкой». Она была худа, костлява. Лицо, обрамлённое седыми клочьями волос, — неприветливо, сурово. Большинство постояльцев втихомолку называли её даже «старой ведьмой».
Довольно своеобразным было и само здание «Мекки». Оно стояло у набережной, а перед ним были разбиты две грядки, громко называвшиеся «садом». Ежегодно Голли с ангельским терпением пытался сажать цветы, но семена почему то не всходили.
Из «Мекки» открывался чудесный вид на реку и корабли. У противоположного берега на стороне Суррея стояли океанские большегрузы, а ближе к набережной, где возвышалась «Мекка», обычно швартовались баркасы и баржи.
Лила Смиз стояла у окна столовой и с тоской смотрела на проплывающие пароходы. Она привыкла к обитателям реки, научилась различать буксиры по вою сирен. Возвращавшиеся после долгого отсутствия моряки с удивлением обнаруживали, что Лила очень изменилась и не была уже ребёнком, которого они знали раньше. Она стала серьёзнее, привлекательнее, в ней появилось что то от совсем взрослой девушки. Большие глаза, правильные черты лица придавали миловидность, привлекательность этому миниатюрному стройному созданию в чёрном платье и на стоптанных каблуках.
Каждый раз, когда до неё доносился вой сирен, она подбегала к окну и задумчиво смотрела на реку.
— Лила! Гость из седьмого номера хочет чаю, не будь рассеянной, соберись с мыслями!
О, этот каркающий голос матушки Эйкс! Не раз мечтала она об иной жизни, смутно чувствуя, что ей предстоит познать её.
— Да, тетя! — и она побежала в кухню.
Маленькое окошко в кухне было распахнуто настежь, утреннее солнце врывалось в него блестящими бликами, которые отражались на водной глади...
