Сатпен стоял у топчана, на котором лежали мать с младенцем. От стены сквозь рассохшиеся доски тянулись серые штрихи раннего утреннего света, преломляясь на его расставленных ногах и на рукояти опущенного хлыста, и ложились поперек плотно укрытого тела матери, глядевшей на него снизу вверх неподвижным, загадочным, хмурым взглядом, и на младенца рядом с нею, запеленутого в чисто выстиранные тряпки. За спиной у него, перед еле теплившимся очагом сидела на корточках старуха-негритянка.
   - Жаль, Милли, - сказал Сатпен, - что ты не кобыла. Я поставил бы тебя в хорошее стойло у себя на конюшне.
   Женщина на топчане не шелохнулась. Она все так же без выражения глядела на него снизу вверх, и ее молодое, хмурое, непроницаемое лицо было бледным от только что перенесенных родовых мук. Сатпен отвернулся, подставив расщепленному свету утра лицо шестидесятилетнего мужчины. И негромко сказал сидевшей на корточках негритянке:
   - Гризельда нынче утром ожеребилась.
   - Кобылка или жеребчик? - спросила негритянка.
   - Жеребчик. Красавец конек... А тут? - он указал на топчан рукоятью хлыста.
   - Тут кобылка.
   - Красавец конек. Вылитый Роб Рой будет. Помнишь его, когда я в шестьдесят первом уезжал на нем на Север?
   - Помню, хозяин.
   - Да-а. - Он оглянулся на топчан. Теперь непонятно было, смотрит она на него или нет. Он еще раз ткнул хлыстом в ее сторону. - Посмотришь, что там у нас найдется, и устроишь им что нужно.
   И вышел, спустившись с шаткого крыльца в высокий, густой бурьян (там, прислоненная к стене, ржавела коса, которую Уош одолжил у него три месяца назад, чтобы выкосить всю эту растительность), - туда, где стоял его конь, где ждал Уош с поводьями в руке.

   Когда полковник Сатпен уходил воевать с северянами, Уош с ним не поехал.
   - Я тут без полковника приглядываю за его хозяйством и за неграми, - объяснял он всем, кто спрашивал, да кто и не спрашивал тоже, - высокий, тощий, изможденный малярией человек со светлыми недоуменными глазами, по виду лет тридцати пяти, хотя известно было, что у него взрослая дочь, да еще и восьмилетняя внучка. То, что он говорил, было выдумкой, и почти все, к кому он лез со своими объяснениями - немногие оставшиеся дома мужчины между восемнадцатью и пятьюдесятью, - это знали, хотя кое-кто считал, что сам он считает это правдой, хотя даже и они думали, что у него хватит все же ума не соваться всерьез со своим покровительством к миссис Сатпен или сатпеновским рабам.

Страницы: (10) : 12345678910

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Он не то чтобы обиделся, а захотелось, чтобы этой "баронке" так бы прямо и сказали: "Чем же тут гордиться то, милая? Подожгла человека, да еще нос воротишь!" Судья, молодой мужчина, усталый, долго смотрел в бумаги, потом посмотрел на Аллу Кузьминичну, на Ефима… – Рассказывайте. Ефим подумал, что надо, наверно, ему первому начинать. – Видите ли, в чем тут дело: вот эта вот гражданка… – Вы уж прямо как враги – "гражданка"… Соседи ведь. – Соседи, – поспешил Ефим. – Да мне то весь этот суд – собаке пятая нога… – А подаете. – Дак она же платить нисколько не хочет! А баня была новая, у меня вся деревня свидетели. – Как все это произошло, Алла Кузьминична? – Я разбила парничок и немного подогрела навоз… – Подожгли его? – Да, но он некоторое время погорел, потом я его завалила влажным навозом. Он, очевидно, хорошо прогрелся и самовозгорелся ночью. – Во! – изумился Ефим. – Да я, можно сказать, родился на этом навозе! Я как себя помню, так помню, что ворочал его, – так уж за всю то жизнь изучил я его, как вы думаете? Потом, не забывайте: мы каждый год кизяки топчем! Уж я его ворочал переворочал, это тнавоз, как не знаю… – Товарищ Валиков отрицает, что навоз может самовозгореться. У него в практике этого не было… Ну и что? Судья смотрел на Аллу Кузьминичну, кивал головой. – Нельзя же на этом основании вообще отрицать этот факт. Вы же понимаете, что надо же считаться с научными данными тоже, – продолжала Алла Кузьминична. Судья все кивал головой. "Счас докажут, что я верблюд", – затосковал Ефим. – Я понимаю, что товарищу Валикову нанесен материальный ущерб, но объективно я тут ни при чем. С таким же успехом могла ударить гроза и поджечь баню. Моя вина только в том, что я этот парничок разбила у ихней баньки. Но она одной стеной выходит в наш огород, поэтому тут криминала тоже нету. – Она хорошо подготовилась, Алла Кузьминична. "Надо было ордена надеть", – подумал Ефим. – Я выражаю сожаление товарищу Валикову, это все, что я могу сделать. Судья закурил, с удовольствием затянулся и без всякого выражения, просто сказал: – Надо платить, Алла Кузьминична. – Почему? – Алла Кузьминична растерялась. – Что? – Почему платить? – Что, неужели судиться будете? Стыдно, Алла Кузьминична… Алла Кузьминична покраснела...

Шукшин Василий Макарович   
«Суд»

Биография

Произведения

Статьи

Галерея

Краткие содержания

Стол заказов