И чего тут только не было
- и железнодорожные пути, и стрелки, и пыхтенье локомотивов, и паровозные
гудки, однако ощущение было такое, будто ты совершаешь некий ритуал, но не
уезжаешь и не расстаешься...
Леди Кэролайн. Не знаю, мисс Уэрсли, следует ли иностранкам так прямо
говорить, что им нравятся или не нравятся люди, с которыми их знакомят...
ическим почерком и
очень аккуратны, суммы подчеркнуты по линейке красными чернилами и во
избежание каких бы то ни было недоразумений повторены дважды, причем он
использовал для ..
Текст, выделенный в книжном издании курсивом, заключен в фигурные {} скобки.
I
С третьего часа пополудни и почти до заката долгого, тихого, томительно
жаркого, мертвого сентябрьского дня они сидели в комнате, которую мисс
Колдфилд до сих пор называла кабинетом, потому что так называл ее отец, -- в
полутемной, жаркой и душной комнате, где уже сорок три лета подряд все
ставни были наглухо закрыты -- когда мисс Колдфилд была девочкой, кто-то
решил, что от света и движения воздуха веет жаром, а в темноте всегда
прохладнее, и которую (по мере того, как солнце все ярче и ярче освещало эту
сторону дома) рассекали на части желтые полосы, трепещущие мириадами
пылинок, -- Квентину казалось, что это ветер вдувает внутрь с облупившихся
ставен чешуйки старой пожухлой и мертвой краски. За окном вилась по
деревянной решетке расцветшая второй раз этим летом глициния, на нее время
от времени невесть откуда обрушивалась стайка воробьев, с сухим шелестящим
звуком поднимала клубы пыли и снова улетала прочь, а напротив Квентина
сидела мисс Колдфилд в своем вечном трауре -- она носила его уже сорок три
года -- по сестре ли, по отцу или по немужу -- этого не знал никто; прямая как
жердь, она сидела на простом жестком стуле, который был ей настолько высок,
что ноги ее свисали с него прямо и не сгибаясь, словно берцовые кости и
лодыжки были сделаны из железа, -- не доставая до полу, как у маленькой
девочки, они как бы выражали застывшую и бессильную ярость, а сама она
мрачным, измученным, полным изумления голосом все говорила и говорила -- до
тех пор, пока отказывал слух, а слушатель терял нить и окончательно
переставал что-либо понимать, между тем как давно умерший предмет ее
бессильного, но неукротимого гнева, спокойный, безобидный и небрежный,
возникал из терпеливо сонного торжествующего праха, словно пробужденный к
жизни этим негодующим повтором.
Голос ее не умолкал, он лишь исчезал.
...
Покреплюсь.
Видите - спокоен как!
Как пульс
покойника.
Помните?
Вы говорили:
"Джек Лондон,
деньги,
любовь,
страсть",-
а я одно видел:
вы - Джоконда,
которую надо украсть!
И украли.
Опять влюбленный выйду в игры,
огнем озаряя бровей загиб.
Что же!
И в доме, который выгорел,
иногда живут бездомные бродяги!
Дразните?
"Меньше, чем у нищего копеек,
у вас изумрудов безумий".
Помните!
Погибла Помпея,
когда раздразнили Везувий!
Эй!
Господа!
Любители
святотатств,
преступлений,
боен,-
а самое страшное
видели -
лицо мое,
когда
я
абсолютно спокоен?
И чувствую -
"я"
для меня мало.
Кто-то из меня вырывается упрямо.
Allo!
Кто говорит?
Мама?
Мама!
Ваш сын прекрасно болен!
Мама!
У него пожар сердца.
Скажите сестрам, Люде и Оле,-
ему уже некуда деться.
Каждое слово,
даже шутка,
которые изрыгает обгорающим ртом он,
выбрасывается, как голая проститутка
из горящего публичного дома.
Люди нюхают -
запахло жареным!
Нагнали каких-то.
Блестящие!
В касках!
Нельзя сапожища!
Скажите пожарным:
на сердце горящее лезут в ласках.
Я сам.
Глаза наслезненные бочками выкачу.
Дайте о ребра опереться.
Выскочу! Выскочу! Выскочу! Выскочу!
Рухнули.
Не выскочишь из сердца!
На лице обгорающем
из трещины губ
обугленный поцелуишко броситься вырос.
Мама!
Петь не могу.
У церковки сердца занимается клирос!
Обгорелые фигурки слов и чисел
из черепа,
как дети из горящего здания.
Так страх
схватиться за небо
высил
горящие руки "Лузитании".
Трясущимся людям
в квартирное тихо
стоглазое зарево рвется с пристани...
