Всего только
два тихих голоса за глухой дверью -- как будто они всего лишь обсуждали
что-нибудь напечатанное в журналах; а я, маленькая девочка, стою у этой
двери, потому что боюсь там оставаться, но еще больше боюсь оттуда уйти,
неподвижно стою у этой двери, словно стараясь слиться с темным деревом и
сделаться невидимой, как хамелеон, стою, прислушиваясь к живому духу, к душе
этого дома, ибо теперь в него вошла какая-то частица жизни и дыхания Эллен,
а не только его самого, стою и дышу долгим приглушенным звуком победы и
отчаяния, торжества и страха.
"Ты любишь этого..." -- сказал папа.
"Папа", -- отозвалась Эллен. И это было все. Но я тогда могла видеть ее
лицо так же ясно, как папа, и оно было точно такое, как в коляске в то
первое воскресенье, да и в остальные тоже. Потом вошла служанка и сказала,
что наша повозка готова.
Да. От них же самих. Не от него, не от кого-либо другого, ведь и спасти
их не мог бы никто, даже он сам. Ибо теперь он показал нам, почему это
торжество не заслуживало его внимания. То есть он показал это Эллен, а не
мне. Меня там не было; я уже шесть лет почти ни разу с ним не встречалась.
Наша тетя уже уехала, и я вела папино хозяйство. Вероятно, раз в год мы с
папой ездили туда обедать, и, может быть, раза четыре в год Эллен с детьми
приезжала провести день у нас. Но только не он; сколько я помню, после
свадьбы с Эллен он ни разу не переступил порог этого дома. Я тогда была
молода, я была даже слишком молода и поэтому думала, что причина тому --
какие-то упрямые укоры совести, чуть ли не раскаяние, даже и у него. Но
теперь меня не проведешь. Теперь я знаю, что, коль скоро папа наделил его
женой и тем самым респектабельностью, ему от папы ничего больше не
требовалось, и потому даже простая благодарность, не говоря уже о приличиях,
не могла заставить его поступиться своими развлечениями до такой степени,
чтобы приехать на семейный обед к родственникам жены. Поэтому я виделась с
ними очень редко. Мне теперь некогда было играть, даже если бы я
когда-нибудь прежде имела к этому склонность. Я так никогда и не научилась
играть и не видела причины учиться теперь, будь у меня даже на это время.
Прошло шесть лет; для Эллен это, конечно, не было тайной, ибо это,
очевидно, продолжалось с тех самых пор, как он вбил последний гвоздь в стену
своего дома; только теперь, в отличие от его холостяцкой поры, они
привязывали свои упряжки и верховых лошадей и мулов в роще за конюшней, а
потом шли лугом, так что из дома их не было видно. Ибо их все еще было очень
много; казалось, словно бог или дьявол воспользовался его пороками, чтобы
подобрать свидетелей тому, как действует лежащее на нас проклятье, не только
из числа порядочных людей вроде нас самих, а из числа самых что ни на есть
проходимцев и подонков общества, которые ни при каких иных обстоятельствах
не посмели бы приблизиться к дому, даже и со стороны задворков.
...
Подмостки были построены так крепко,
Что могли вести на небо,
Широкий, ясный свет сиял под сводами,
Лаская выгибы и зажигая стены;
Микельанджело взбежал по сходням,
Легкий, шагая через три ступеньки.
Новый пламень разгорался под веками,
Пальцы с лаской ощупывали камень,
Который должен был одеться славой и красотой.
Затем он торопливо спустился
И твердою рукою двери
Замкнул на ключ.
Он затворился на дни, на месяцы, на годы,
Свирепо охраняя неприступность и тайну
Своей работы - одинокой и неисчетной;
Каждый день с рассветом, той же тяжелой поступью,
Он переступал порог часовни,
И между тем как солнце вдоль стен описывало круг,
Он, как поденщик, - молчаливый и яростный,
Трудился над бессмертным созданием.
Уже
Двенадцать вспарушенных сводов замыкали
Семь пророков и пять сивилл,
Упорно проникавших в текст вещих книг,
Незыблемо сковавший
Живую зыбь грядущего.
Вдоль по карнизу пронизанные светом тела
Лепились дерзко, торсы их и спины населяли архитрав
Цветущей зрелостью и осмугленной плотью.
Пары нагих детей фронтоны подпирали;
Гирлянды здесь и там тянулись фестонами,
Змий медный выступал из глубины угла;
Юдифь кичилась кровью Олоферна;
Как зданье, рушился огромный Голиаф;
И к небесам вздымалась казнь Амана.
День ото дня, без отдыха, без срока,
Без ошибок и без поправок, росло и утверждалось
Творенье в стройной полноте;
Вскоре
Посередине свода развернулась книга Бытия:
Бог, как атлет, боролся с предвечным хаосом,
С водами и с землей;
Солнце и луна двойной печатью отметили
На пламенном и новом небе свои места;
Иегова устремлялся в пространства,
Повитый светами и бурями несомый;
Небо, море и горы жили мощной жизнью -
Широкой, медленной и строго размеренной;
Ева в изумленьи перед своим творцом,
Сложивши руки, колена преклоняла;
Адам же чувствовал перст Бога ревнивого,
Касающийся пальцев, - призыв к деяниям;
Каин и Авель готовили дары;
А Искуситель, став женщиной, тяжелой грудью
Украшал властительное древо;
Под золотыми лозами заветного точила
Ной опьяненный преклонялся к земле;
И черный Потоп распростирал в полете
Крыло воды над лесом и землею.
В работе титанической, что он вершил один,
Иеговы пламенем горел Буонаротти;
Он создавал искусство сверхчеловечное;
он населил плафон свой новой расой
Существ великих, неистовых и мыслящих...
