По тропинке, там, где она вьется между рекой и. плотной стеной
кипарисов, тростников, камедных деревьев и шиповника, шли двое.
Первый, пожилой, нес в руках рюкзак из грубой мешковины, выстиранный и
выглядевший так, словно его заодно и выгладили. Второй был молодой
парень, лет двадцати, не более, судя по лицу. Река обмелела, и вода
держалась на уровне середины лета.
- Он, должно быть, рыбачит. В мелководье самый клев, - сказал
молодой.
- Если ему вздумалось рыбачить, - отозвался второй, с рюкзаком. -
Только они с Джо проверяют перемет, когда им захочется, а не когда
рыба клюет.
- Так или иначе, но на крючке она будет, - заметил молодой. - Не
думаю, чтобы Лонни очень беспокоился, когда она попадет к нему на обед.
Вскоре тропинка вывела на маленький расчищенный участок, вдающийся
в реку, словно мыс. Посреди него стояла коническая, с заостренной
кверху крышей хибарка, построенная частью из прогнившего брезента и
разнокалиберных досок, частью из выпрямленных жестяных бидонов из-под
масла. Над крышей хибарки торчала, держась каким-то чудом, заржавелая
труба, рядом на земле валялись тощая охапка дров и топор, а у стены
была прислонена ивовая верша. Перед раскрытой дверью они увидели с
дюжину поводков из корда, нарезанных прямо от мотка, валявшегося тут
же, и порыжевшую от ржавчины консервную банку с рыболовными крючками.
Часть крючков была уже привязана к кордовым поводкам. Но вокруг не
было ни души.
- А лодки-то нет на месте, - сказал тот, что постарше, с рюкзаком,
- так что он не ушел в магазин.
Увидев, что молодой продолжает шагать дальше, пожилой уже
приготовился окликнуть его, как вдруг, словно выросши из-под земли,
перед пожилым появился и замер, натолкнувшись на него, какой-то
человек небольшого роста, но с могучими плечами и руками. Он что-то
громко и жалобно хныкал. Это был уже взрослый парень, но, несмотря на
это, в нем оставалось много детского: и в том, как он ходил - босой, в
поношенном комбинезоне, и в упорном взгляде человека от рождения
глухого и немого.
- Эге, Джо, - сказал пожилой громким голосом, каким обычно говорят
с теми, кто плохо слышит.
..... Это резко уменьшило ощущение
бесконечности пространства, витания в эмпиреях, создав впечатление чего-то
гораздо более тесного, вовсе не такого вместительного и дружелюбного.
Оттуда, словно в неотвратимом стремительном падении, оно услышало, как тихие
звуки нарастают, обращаясь в голоса, увидело, что размытые тени
фокусируются, превращаясь в лица. Будто в неизвестном иностранном фильме -
ничто не казалось знакомым: ни язык, ни место действия, ни состав
исполнителей. Образы и эмблемы проплывали, то сливаясь на миг, то разделяясь
вновь, как мириады амеб в озерной воде, в деловитой, но бесцельной суете.
Эти сочетания форм и ощущений, соединения морфем и фонем возвращались
теперь, как алгебраические формулы школьных дней, когда-то бессмысленно
заученные наизусть и навсегда отложившиеся в мозгу, хотя к чему их можно
было бы теперь применить, зачем они вообще существуют- давным-давно накрепко
забыто. ОНО явно обладало сознанием, но не обладало ни местоимением - тем,
что позволяет отличить одну личность от другой, ни временем, что позволяет
отличить настоящее от прошлого и будущего.
Еще некоторое время блаженное ощущение превосходства, сознание, что
каким-то образом удалось взобраться на самый верх некоего нагромождения,
сосуществовало с этим чувством безличности. Но вскоре и это ощущение было
жесточайшим образом рассеяно неумолимым демоном реальности. Головоломный
психологический кувырок, и ОНО оказалось вынужденным сделать неминуем вывод,
что вместо величественного парения в стратосфере, на ложе из ямбических
пятистиший, ОНО на самом деле лежит на спине в обыкновенной кровати. Над
головой-настенная лампа: аккуратный прямоугольник, перламутрово-белый
пластмассовый плафон. Свет. Ночь. Небольшая серая комната - светло-серая,
такого цвета бывают крылья у серебристой чайки. Лимб, где никогда ничего не
происходит, терпимое ничто...
