Прежде чем отдать его тебе, я хотел, чтобы ты его заслужил.
Отныне я вижу, что у тебя достаточно честолюбия и стремления к славе,
которое позволит тебе упот..
Скотта Фицджеральда: «Я хотел бы, чтобы ты сохранил письма Скотта для того, чтобы издать о нем посмертно хорошую книгу, а не отдавал бы их Банни (Эдмонду) Уилсону (амер...
- Он исчез, Ллойд, - ответила Морин. - Тридцать два дня назад. И я не
знаю, что мне делать.
- Он куда-нибудь уехал?..
Текст, выделенный в книжном издании курсивом, заключен в фигурные {} скобки.
ДАРЛ
Мы с Джулом идем тропинкой через поле, друг за другом. Я впереди на
пять шагов, но, если посмотреть от хлопкового сарая, видно будет, что
растрепанная и мятая соломенная шляпа Джула -- на голову выше моей.
Тропа пролегла прямо, как по шнуру, ногами выглаженная, июлем
обожженная, словно кирпич, между зелеными рядами хлопка, к хлопковому сараю,
огибает его, сломавшись четырьмя скругленными прямыми углами, и дальше
теряется в поле, утоптанная и узкая.
Хлопковый сарай сложен из нетесаных бревен, замазка из швов давно
выпала. Квадратный, с просевшей односкатной крышей, пустой, сквозной и
ветхий, он клонится под солнцем, и оба широких окна его смотрят из
супротивных стен на тропинку. Я сворачиваю перед сараем и огибаю его по
тропинке. Джул сзади в пяти шагах, глядя прямо перед собой, вошел в окно. Он
глядит прямо вперед, светлые глаза будто из дерева на деревянном лице, и, в
четыре шага пройдя сарай насквозь, негнущийся и важный, как деревянный
индеец на табачном киоске, неживой выше пояса, выходит через другое окно на
тропинку, как раз когда я выхожу из-за угла. Друг за другом в двух шагах, --
только теперь он первым, -- мы идем по тропинке к подножию обрыва.
Повозка Талла -- у родника, привязана к перилам, вожжи захлестнуты за
сиденье. В повозке два стула. Джул останавливается у родника, снимает с
ивовой ветки тыкву и пьет. Я миную его и, поднимаясь по тропинке, слышу, как
пилит Кеш.
Когда я выхожу наверх, он уже перестал пилить. Стоит в стружках и
примеряет одну к другой две доски. Между тенями они желтые, как золото,
мягкое золото, на них плавные ложбины от тесла: хороший плотник Кеш. Он опер
обе доски на козлы, приставив к начатому гробу. Стал на колени и, прищуря
один глаз, смотрит вдоль ребра, потом снимает доски и берет тесло. Хороший
плотник. Лучшего гроба и пожелать бы себе не могла Адди Бандрен. Ей там
будет спокойно и удобно. Я иду к дому, а вслед мне: тюк, -- тесло Кеша. --
Тюк. Тюк.
КОРА
Ну вот, подкопила яиц я и вчера испекла. Пироги удались на славу. Куры
нам -- большое подспорье.
... Стоит мышлению начаться, и оно уже подтачивает. Поначалу роль общества здесь не велика. Червь сидит в сердце человека, там его и нужно искать. Необходимо понять ту смертельную игру, которая ведет от ясности в отношении собственного существования к бегству с этого света.
Причин для самоубийства много, и самые очевидные из них, как правило, не самые действенные. Самоубийство редко бывает результатом рефлексии (такая гипотеза, впрочем, не исключается). Развязка наступает почти всегда безотчетно. Газеты сообщают об " интимных горестях" или о " неизлечимой болезни" . Такие объяснения вполне приемлемы. Но стоило бы выяснить, не был ли в тот день равнодушен друг отчаявшегося - тогда виновен именно он. Ибо и этой малости могло быть достаточно, чтобы горечь и скука, скопившиеся в сердце самоубийцы, вырвались наружу.
Воспользуемся случаем, чтобы отметить относительность рассуждений, про водимых и этом эссе: самоубийство может быть связано с куда более уважительными причинами. Примером могут служить политические самоубийства, которые совершались " из протеста" во время китайской революции.
Но если трудно с точностью зафиксировать мгновение, неуловимое движение, при котором избирается смертный жребий, то намного легче сделать выводы из самого деяния. В известном смысле, совсем как в мелодраме, самоубийство равносильно признанию. Покончить с собой значит признаться, что жизнь кончена, что она сделалась непонятной. Не будем, однако, проводить далеких аналогии, вернемся к обыденному языку. Признается попросту, что "жить не стоит". Естественно, жить всегда нелегко. Мы продолжаем совершать требуемые от нас действия но самым разным причинам, прежде всего и силу привычки. Добровольная смерть предполагает, пусть инстинктивное, признание ничтожности этой привычки, осознание отсутствия какой бы то ни было причины для продолжения жизни, понимание бессмысленности повседневной суеты, бесполезности страдания.
Каково же это смутное чувство, лишающее ум необходимых для жизни грез? Мир, который поддается объяснению, пусть самому дурному, - этот мир нам знаком. По если вселенная внезапно лишается как иллюзий, так и познаний, человек становится в ней посторонним...
