Они хорошо несутся -- те, которых оставили нам
опоссумы и прочие. Змеи еще, летом. Змея разорит курятник быстрей кого
угодно. А раз обошлись они нам гораздо дороже, чем думал мистер Талл, и я
обещала разницу покрыть за счет того, что они несутся лучше, мне приходилось
яйца экономить, -- ведь я же настояла на покупке. Мы могли бы взять кур
подешевле, но мисс Лоуингтон советовала завести хорошую породу -- я и
пообещала, тем паче, мистер Талл сам говорит, что коровы и свиньи хорошей
породы в конце концов окупаются. А когда мы столько кур потеряли, самим
пришлось от яиц отказаться, -- не слушать же мне от мистера Талла попреки,
что это я настояла на покупке. Тут мне мисс Лоуингтон сказала о пирогах, и я
подумала, что могу испечь и зараз получить чистой выручки столько, сколько
стоили бы еще две куры вдобавок к нашим. Если откладывать по яичку, то и
яйца ничего не будут стоить. А в ту неделю они особенно неслись, и, кроме
продажных, я и на пироги скопила, и сверх того столько, что и мука, и сахар,
и дрова для плиты нам как бы даром достались.
Вот вчера я испекла -- а уж так старалась, как ни разу в жизни, на славу
пироги удались. Нынче утром привозим их в город, а мисс Лоуингтон говорит,
что та дама передумала и гостей звать не будет.
-- Все равно должна была взять, -- говорит Кэт.
-- Ну, -- говорю, -- на что они ей теперь?
-- Должна была взять, -- Кэт говорит. -- Конечно, богатая городская дама,
ей что? -- захотела и передумала. Это бедным нельзя.
Богатство -- ничто перед лицом Господа, потому что Он видит сердце.
-- Может, в субботу на базаре продам, -- говорю. -- Пироги удались на
славу.
-- Можешь получить за них по два доллара, -- говорит Кэт.
-- Да они мне, можно сказать, ничего не стоили. Яйца я накопила и
обменяла дюжину на муку и сахар. Так что пироги, можно сказать, ничего не
стоили, и мистер Талл сам понимает: отложила я сверх того, что на продажу, --
можно считать, нашли их или в подарок получили.
-- Должна была взять пироги, -- говорит Кэт, -- ведь она все равно что
слово тебе дала.
Господь видит сердце. Если так Он захотел, что у одних людей одно
понятие о честности, а у других другое, то не мне Его волю оспаривать.
-- Да на что они ей? -- говорю. -- А пироги удались на славу.
Одеялом накрыта до подбородка, наружу только голова и руки. Она лежит
на высокой подушке, чтобы смотреть в окно, и каждый раз, когда он берется за
пилу или топор, мы его слышим. Да и оглохни, кажется, а взглянуть только на
ее лицо -- все равно услышишь его и почти что увидишь.
...
Тави, развеселясь на мгновение, взяла подарок и отошла, чувствуя себя
совершенно пристыженной. Оба молчали. Перед тем как сесть в экипаж, она,
виновато, но твердо посмотрев на Мистрея, отбежала в сторону и пристроила
свой букет в пышной траве так, чтобы он не упал. Затем, вздохнув, Тави
промаршировала с Мистреем под руку несколько шагов нога в ногу.
- Я возвратила их земле и солнцу. Не стерпеть их в руке. Потому что
они - не наши.
II
Муж и жена были не одни. С ними ехал к Ионсону слепой старик, Нэд
Сван. Он ослеп лет тридцать назад, но продолжал по-своему, видением, видеть
все, о чем ясно и просто говорили ему, так как навсегда сохранил внутреннее
лицо явлений. Те, кто некоторое время заботился о нем, бросили его, как
бросают газету. Сван просидел до вечера в отравленной тишиной комнате,
затем вышел на лестницу, постучал в первую попавшуюся квартиру, и Тави,
взволнованно посуетясь, сказала Местрею:
- Дай ухо. Нет, не драть. А я тебе скажу: он вполне, вполне порядочный
человек и может умереть. Поселим его у нас.
Нэд Сван говорил о своем прошлом четырьмя словами: "Не будем
вспоминать пустяков" - и, улыбаясь, смотрел закрытым, напряженным лицом в
угол стены. Он был сутул, юношески стар, сед и приветлив.
Как стало смеркаться, наемный экипаж путешественников прибыл к воротам
Ионсона. В этом месте огненная от заката стрела ущелья лежала на лиловой
зелени крутых склонов, льющих девственные дебри свои с полнотой и размахом
песни. Отсюда начинали бешеное восхождение знаменитые утесы Органной Горы,
овеянные спиралью тропинок, заламывающих головокружительный взлет над
поясом облаков.
Давно уже разговор Мистрея и Тави стал лишь тем, что видели они,
выраженным с тихой страстностью великой любви к чистой и прекрасной земле.
"Смотри!" - говорила Тави; затем оба кивали. - "Смотри! - говорил Мистрей...
