Но и его попытки спасти жизнь несчастного сторожа оказались тщетными. -- По-видимому, он был мертв уже к моменту моего прихода,-- пояснилполисмен...
оном,- о чем онвсегда сожалел,- был довольно красивый молодой блондин, обещавший статьхорошим американским дипломатом, поскольку он три сезона подряд дирижировалнемецкой кадриль..
У поселка, имелись свои бумаги; одно лишь выселение индейцев породило
со временем подобие архива, не говоря уж о неизбежных бумагах непрочного
людского союза против внешних условий - в данном случае времени и дебрей: о
тощей, пожелтевшей, измятой связке путаных, подчас безграмотных земельных
пожалований, патентов, передач и актов, списков налогоплательщиков и
ополченцев, купчих на рабов, бухгалтерских сводок валютных курсов и
фальшивых денег, объявлений о вознаграждении за беглых и краденых негров и
прочий живой инвентарь, расписок и закладных, календарных записей о
рождениях и браках, смертях, публичных повешениях и земельных аукционах, -
все эти три десятилетия постепенно копившихся в железном, похожем на
пиратский сундук ящике, он стоял в задней комнате дома, где размещались
почтовая контора и лавка фактории, потом, тридцать лет спустя, после побега
из тюрьмы и пропажи старинного, чудовищного железного замка, привезенного за
тысячу миль из Каролины, ящик перенесли в новую, маленькую, похожую на
дровяной сарай пристройку, сооруженную два дня назад у бревенчатой
импровизированной тюрьмы с промазанными глиной щелями; вот так и появилось
на свет здание суда округа Йокнапатофа: по воле случая, не только позже
тюрьмы, но и вообще нежданно-негаданно; в ящике лежали документы, не взятые
откуда-то для сохранности, а просто собранные вместе; вынесли его из задней
комнаты по причине, не связанной с комнатой или ящиком, напротив: ящик
никому не мешал, его даже стало недоставать, потому что зимними вечерами у
печки он вместе с бочками виски и пороха и бочонками смальца и соли служил
сиденьем или подставкой для ног, и вообще за него взялись только потому, что
поселок (внезапно, не становясь деревней, он станет городом; однажды, почти
сто лет спустя, он бурно пробудится - от общественной спячки, откуда ни
возьмись появятся клубы "Ротари" и "Лайон", Торговые палаты и Городские
салоны красоты: неистовый стук в гулкие барабаны не во имя чего-то, а лишь
для того, чтобы стучать громче, чем соседние скопища людей к северу, югу,
востоку и западу, провозгласит себя городом, как Наполеон себя -
императором, и будет подкреплять эту уловку раздуванием своих переписей -
лихорадка, горячка, в которой он вечно будет путать кипение с движением и
движение с прогрессом.
... Сейчас их разделяло пятьдесят
ярдов. Лицо преследователя, не искаженное теперь ветром, приобрело
грубоватые, жесткие, в чем-то славянские очертания. В черных глазах горела
красная искра. Сорок ярдов, тридцать. Одинокая сорока вылетела из леса
перед молодым связистом. Она неуклюже пролетела над дорогой и скрылась в
кустах за указательным знаком, который оповещал о том, что до Сен-Жермена
остался один километр. Молодой человек усмехнулся и иронически поднял
палец: повторное приветствие и так, на всякий случай - "одинокая сорока к
беде". В двадцати ярдах от него человек с оружием оторвал руку от руля,
поднял "люгер", аккуратно прицелился и выстрелил один раз.
Руки молодого человека отбросило от руля назад к спине. Его мотоцикл
сделал вираж, перепрыгнул через узкую канаву и врезался в траву и лилии,
росшие в лощине. Здесь мотоцикл со скрежетом поднялся на заднее колесо и
медленно, с грохотом повалился на мертвого мотоциклиста. Мотор зачихал,
фыркнул напоследок, обдав дымом человека и цветы, а затем замолк.
Убийца резко развернулся в обратную сторону и остановил мотоцикл. Он
закрепил его на месте и пошел по дикорастущим цветам. Наклонился над
убитым, грубо открыл ему веко. Также грубо он снял с трупа черную полевую
сумку из кожи, расстегнул мундир и вытащил потрепанный кожаный кошелек.
Резко сдернул дешевые наручные часы с левой руки, так что хромовый браслет
разлетелся пополам. Он встал и перекинул полевую сумку через плечо. Пока
клал кошелек и часы в карман мундира, постоянно прислушивался. Ни звука,
кроме лесных шорохов да тихого постукивания горячего металла разбитой
машины. Убийца вернулся на дорогу. Он шел медленно, забрасывая листьями
следы от шин на мягкой земле и траве. Особое внимание он обратил на более
глубокие следы в канаве и на бордюре. Затем остановился около своего
мотоцикла и оглянулся назад - на поле, усыпанное лилиями. Неплохо! Сюда
смогут добраться лишь полицейские собаки, а для этого потребуются часы
или, возможно, дни. Времени, чтобы проехать необходимые десять миль,
хватит с излишком...
