Отсюда до Алабамы - и то путь неблизкий, а ведь до Джефферсона - еще идти.
Я ему сказала, что письма от него не жду, - письма-то писать он не мастер.
"Ты мне устным словом, говорю, передай, когда принять меня сможешь. Я буду
ждать". Сперва, конечно, - как он уехал, - я немного волновалась, что
фамилия моя еще не Берч, а брат со своей семьей не так хорошо знают
Лукаса, как я. Откуда им знать? - На лице ее медленно появляется кроткое и
радостное удивление - как будто в голову ей пришел ответ на вопрос, о
самом существовании которого она до сих пор не подозревала. - Ну, правда,
откуда им было знать? А ему сперва надо было устроиться, вся трудность-то
на него легла - среди чужих жить, а у меня забот никаких - только ждать,
покуда он со всеми заботами и трудностями сладит. А уж после - надо было о
ребенке думать, а не о фамилии своей, да о том, что люди скажут. А слово
друг другу давать нам с Лукасом незачем. Там какая-то неожиданность
случилась, или, может, он послал мне весточку, а она потерялась по дороге.
Так что решила я двигаться и больше не ждать.
- Откуда же ты знала, в какую сторону идти, когда в путь пустилась?
Лина рассматривает свои руки. Теперь они движутся - сосредоточенно
собирая подол в складки. Робости, смущения в этом нет. Кажется, что это -
непроизвольное движение самой задумчивой руки.
- А спрашивала. Лукас-парень молодой, веселый, с людьми сходится легко
и скоро - я и думаю, где он побывал, там люди его запомнят. Ну, и
спрашивала. Люди очень хорошо относились. И правда, третьего дня мне
сказали на дороге, что он в Джефферсоне работает на строгательной фабрике.
Миссис Армстид разглядывает склоненное лицо. Она подбоченилась и
наблюдает за молодой бесстрастно, с холодным презрением.
- Думаешь, он там будет, когда ты явишься? Это если он вообще там был.
Услышит, что ты с ним в одном городе, и до вечера там усидит?
Потупленное лицо Лины спокойно, серьезно. Ее рука остановилась. Теперь
она лежит на коленях спокойно, словно умерла там. Голос звучит ровно,
невозмутимо, упрямо.
- Я думаю, семья должна быть вместе, когда рождается ребенок. В
особенности - первый. Я думаю. Господь об этом позаботится.
- Да уж, вижу, без Него не обойтись, - грубо, в сердцах произносит
миссис Армстид. Армстид лежит в постели, подперев голову, и смотрит поверх
изножья, как она, еще одетая, склоняется под лампой к комоду и остервенело
роется в ящике. Она достает металлическую шкатулку, отпирает висящим на
груди ключом, вынимает оттуда полотняный мешочек, открывает его и
вытаскивает фарфорового петуха со щелью в спине. Когда она опрокидывает и
яростно трясет его над крышкой комода, в нем брякают монеты и редко,
нехотя выскакивают по одной из щели.
... Я почитаю за счастье, что способствовал обращению ваших мыслей к религии, но я почувствовал бы себя очень несчастным, сударыня, если бы вместе с тем вызвал замешательство в вашем сознании, которое, со временем, не могло бы не охладить вашей веры.
Я вам, кажется, как-то сказал, что лучшее средство сохранить религиозное чувство - это придерживаться всех обычаев, предписанных церковью. Такое упражнение в покорности важнее, чем обыкновенно думают; и то, что его налагали на себя продуманно и сознательно величайшие умы, является настоящим служением Богу. Ничто так не укрепляет разум в его верованиях, как строгое выполнение всех относящихся к ним обязанностей. Впрочем, большинство обрядов христианской религии, проистекающее из высшего разума, является действенной силой для каждого, способного проникнуться выраженными в них истинами. Есть только одно исключение из этого правила, имеющего безусловный характер, - а именно, когда обретаешь в себе верования более высокого порядка, нежели те, которые исповедуют массы, верования, возносящие душу к тому самому источнику, из коего проистекают все убеждения, причем верования эти нисколько не противоречат народным, а, напротив, их подтверждает; в таком случае, но единственно в этом, позволительно пренебречь внешней обрядностью, чтобы свободнее посвятить себя более важным трудам. Но горе тому, кто принял бы иллюзии своего тщеславия или заблуждения своего разума за необычайное озарение, освобождающее от общего закона. А вы, сударыня, не всего ли лучше облечься в одежды смирения, столь приличные вашему полу? Поверьте, это лучше всего сможет успокоить смущение вашего духа и внести мир в ваше существование.
Да даже и с точки зрения светских взглядов, скажите, что может быть естественнее для женщины, развитый ум которой умеет находить прелесть в научных занятиях и серьезных размышлениях, чем сосредоточенная жизнь, посвященная главным образом религиозным помыслам и упражнениям? Вы говорите, что при чтении книг ничто так не действует на ваше воображение, как картины мирных и вдумчивых существований, которые подобно прекрасной сельской местности на закате дня вносят мир в душу и вырывают нас на мгновение из тягостной или бесцветной действительности...
